На практике рост государственного долга в 1980-х годах отчасти был следствием целенаправленной стратегии, направленной на сокращение размеров государства. В качестве типичного примера можно привести бюджетную стратегию Рейгана в 1980-х годах: было принято решение резко снизить налоги на высокооплачиваемых граждан, что привело к росту дефицита, и это усилило давление в сторону сокращения социальных расходов. Во многих случаях снижение налогов для богатых финансировалось за счет приватизации государственных активов, что в конечном итоге было равносильно бесплатной передаче прав собственности: богатые платили на 10 млрд долларов меньше налогов, а затем использовали эти 10 млрд долларов для покупки государственных облигаций. США и Европа продолжают следовать этой стратегии и по сей день, увеличивая неравенство и способствуя концентрации частного богатства.
В более общем плане рост задолженности можно рассматривать как следствие ощущаемой невозможности справедливого налогообложения. Когда самых высокооплачиваемых и богатых людей невозможно заставить платить свою справедливую долю, а низший и средний классы все неохотнее дают свое согласие на налоговую систему, задолженность становится заманчивым выходом. Но к чему это приведет? Существует важный исторический прецедент: в конце Наполеоновских войн Великобритания была обременена государственным долгом, превышающим два года национального дохода (что эквивалентно трети всей британской частной собственности), а чистое общественное богатство серьезно сократилось. Как отмечалось ранее, дилемма была решена за счет значительного профицита бюджета (составляющего примерно четверть налоговых поступлений) или, говоря иначе, за счет того, что скромные и средние британские налогоплательщики переводили свои доходы держателям облигаций в течение почти столетия, с 1815 по 1914 год. Однако в то время только богатые люди имели право голоса и обладали всей политической властью (по крайней мере, в начале периода), и идеология собственничества была более убедительной, чем сегодня. Сегодня люди знают или должны знать, что многие страны быстро избавились от долгов, которые обременяли их после двух мировых войн, и кажется маловероятным, что налоги среднего и низшего классов окажутся настолько терпеливыми. В настоящее время, однако, этот вопрос стоит менее остро, чем мог бы, благодаря аномально низкой процентной ставке по большей части государственного долга. Однако такое положение дел может продлиться недолго, и в этом случае долговой вопрос быстро станет одним из основных факторов реконфигурации социальных и политических конфликтов, особенно в Европе. Я еще вернусь к этому вопросу.
Отметим, наконец, разительный контраст между траекторией Китая и траекторией западных стран в первые десятилетия XXI века. Если в Китае с 2006 года доля государственного капитала в общем объеме национального капитала остается стабильной и составляет около 30 процентов, то финансовый кризис 2007-2008 годов (который был вызван чрезмерным дерегулированием частных финансов и способствовал дальнейшему частному обогащению) привел к еще большему сокращению общественного богатства на Западе.
Разумеется, речь не идет об идеализации общественной собственности в Китае, и тем более не претендует на знание "идеальной" доли государственного капитала в справедливом обществе. Если государство берет на себя ответственность за производство определенных товаров и услуг (таких как образование и здравоохранение), логично предположить, что оно будет обладать долей производственного капитала, соотносимой с его долей в общей занятости (скажем, 20%). Однако это неадекватное эмпирическое правило, поскольку оно игнорирует потенциальную роль государства в использовании долга для направления сбережений на сохранение природного капитала и накопление нефизического капитала. Настоящий вопрос связан с формами управления и разделения власти, связанными с государственной и частной собственностью, которые должны постоянно подвергаться сомнению, переоцениваться и изобретаться заново. В китайском случае форма управления государственной собственностью отличается вертикальным авторитарным характером и вряд ли может быть принята за универсальную модель.
Тем не менее, остается нечто парадоксальное в недавнем крахе общественного богатства на Западе после финансового кризиса. Рыночная дерегу лация сделала многих людей богатыми, правительства влезли в долги, чтобы смягчить тяжесть рецессии и спасти частные банки и другие фирмы, а в итоге частное богатство продолжало расти, оставляя налогоплательщиков из низшего и среднего классов на десятилетия вперед. Эти эпизоды оказали глубокое влияние на представления о том, что можно и что нельзя делать в области экономической и денежно-кредитной политики - последствия, конца которым мы, вероятно, еще не увидели.
О пределах китайской терпимости к неравенству
