Напротив, во Франции мы обнаружили, что люди европейского иностранного происхождения в среднем голосуют так же, как и те, кто объявляет себя французом по происхождению. Например, на президентских выборах 2012 года 49 процентов представителей обеих групп проголосовали за кандидата от социалистов во втором туре, по сравнению с 77 процентами избирателей неевропейского иностранного происхождения (рис. 15.9). Отметим также, что люди, которые заявляют о своем иностранном происхождении (определяемом как наличие хотя бы одного дедушки или бабушки иностранного происхождения), составляли около 30 процентов французского электората в 2010-х годах, примерно столько же, сколько "меньшинства" в США. Но эта аналогия чисто формальная. В частности, избиратели, заявившие о своем европейском происхождении - в основном из Испании, Португалии и Италии, а их примерно 20% населения - не считают себя и не воспринимаются как "меньшинство", тем более как "латиноамериканское" меньшинство. Аналогично, избиратели, объявившие себя иностранцами неевропейского происхождения - на практике это в основном выходцы из Северной Африки и стран Африки к югу от Сахары и примерно 10 процентов населения - никоим образом не являются однородной группой, тем более этнической или религиозной категорией. Многие говорят, что у них нет религии. Действительно, эта группа лишь частично перекрывает группу людей, идентифицирующих себя как мусульмане.
Одно из ключевых различий между США и Францией (и Европой в целом) связано с тем, что этноконфессиональные расслоения во Франции более подвижны, чем расовые расслоения в США. Например, согласно исследованию "Траектории и происхождение" (TeO), проведенному во Франции в 2008-2009 годах, более 30 процентов респондентов с родителями североафриканского происхождения являются детьми смешанных пар (в которых один из родителей не иностранного происхождения). Когда уровень межнациональных браков настолько высок, очевидно, что сама идея "этнической" идентичности должна быть довольно гибкой. Происхождение и идентичность постоянно смешиваются, как мы видим, например, в очень быстро меняющейся относительной популярности фамилий от поколения к поколению. Не имеет особого смысла просить таких людей сказать, относят ли они себя полностью к той или иной "этнической" группе. Именно поэтому во Франции и, в некоторой степени, в Европе (хотя Великобритания находится в промежуточной ситуации, как мы увидим через некоторое время) существует довольно широкий консенсус относительно того, что не следует спрашивать людей, к какой "этнической" группе они себя относят. Требовать ответа на такой вопрос было бы несправедливо по отношению к тем, кто считает свое происхождение и идентичность смешанными и многомерными и стремится просто жить своей жизнью без необходимости предъявлять документы и заявлять о своей "этнической" принадлежности. Конечно, люди могут добровольно отвечать на вопросы специальных, необязательных опросов о своем происхождении, о месте рождения своих родителей, бабушек и дедушек, о своих религиозных, философских или политических убеждениях. Но это совсем иное, чем требование идентифицировать себя с этнической или расовой группой в бланке переписи населения или обязательной административной процедуре.
В Соединенных Штатах Америки присвоение личности имеет совсем другие исторические корни. В эпоху рабовладения и после нее агенты по переписи населения присваивали рабам и их потомкам "черную" принадлежность, как правило, в соответствии с "правилом одной капли": если у человека был один черный предок, независимо от того, сколько поколений назад, этот человек считался "черным". До 1960-х годов многие южные штаты запрещали межрасовые браки. Верховный суд США признал это незаконным в 1967 году. С тех пор количество межрасовых браков значительно увеличилось, включая браки между черными и белыми: 15 процентов афроамериканцев состояли в смешанных браках в 2010 году (по сравнению с едва ли 2 процентами в 1967 году). Тем не менее, обязательство декларировать этно-расовую принадлежность в США в ходе переписей населения и других опросов, вероятно, усилило границы между группами, хотя в реальности идентичность гораздо менее четкая.
