А трещина растягивается, края обваливаются, камни и песок летят в бездну, и я уже готов прыгнуть вправо, к детям и женам, когда слышу снова нежный голос:
– Энзо, я люблю тебя!
Меня колышет от резонанса в груди. Я переполнен сомнениями и звенящей болью. Она распирает меня и травит.
А перед глазами всплывают лица: моей команды, друзей, Риччи, Федерико, Савьи. И в веренице живых людей я нахожу самого дорогого человека: Арию.
И когда я понимаю, что неосознанно живу прошлым, расщелина расходится и тащит вниз. Черные щупальца хватают за ноги и хотят сорвать меня в бездну и вечный мрак. В последний миг хватаюсь за край и повисаю со стороны ушедших.
Простите меня, мои милые и родные. Я вас очень люблю и никогда не забуду, но я выбираю живых!
Подтягиваясь, выбираюсь наверх, бросаю последний взгляд через плечо. Усопшие растворяются в молочной дымке.
Шаг, прыжок, и я лечу к своей фурии через пропасть. Расщелина огромная, как пасть зверя. И даже если не смогу схватиться за край, я знаю, что попытался. Я готов за них, за каждого, гореть в агонии вечно, только бы они верили в меня. И ждали.
Глава 43. Ария
Энзо падает на землю, обтянутый черной дрянью и облепленный древесной корой. Без сознания, сжимает в руке медальон.
Я дрожу от облегчения и слез, но времени нет. Ветки цепляются за одежду, рвут волосы и собираются впиться в плоть.
Выхватываю украшение. Оно горит огнем, бьется в руке, оставляя новый ожог, очередную отметину.
Поднимаю его над головой, и карта рвется вверх, скручивает меня, сдавливает и поднимает в воздух. Вспыхивает белым пламенем, бьет в дерево, выжигая в нем внушительную дыру.
Крохотный красный осколок врастает в грудь, выжимая протяжный болезненный крик. Дергаюсь, но жидкое золото держит крепко, а через секунду сворачивается.
А в сердце нарастает бушующее пламя, требует выпустить, освободить излишек магии.
Сила крошит меня, раскрывается огненным цветком, поджигает древесные стволы, крошит хребты пленников, бьет в нос запахом горелого мяса и костей.
Мир вспыхивает, языки пламени жадно облизывают вросших в деревья людей, а те воют и корчатся в агонии, пока огонь не превращает их в пепел.
Тонкие красные нити тянутся к медальону, оставляют на нем отметины, напитывают его новой силой, заставляют светиться и жечь меня сильнее.
А через мгновение мир темнеет, как разноцветный холст, залитый чернилами.
***
Прихожу в себя, укрытая чистым голубым небом. Энзо рядом лежит, не шевелится. Федерико сидит на камне и, едва заметив, что я пришла в себя, улыбается и подбирается ближе.
– Воды? – подносит к моим губам флягу, а затем кивает на Энзо. – Что с ним?
Я не знаю. Даже предположить не могу, потому пожимаю плечом. Говорить сейчас тяжело, в горле ком стоит, а в груди невидимый кинжал торчит. Будто кто-то вставил и провернул между ребрами.
Моряки слаженно поднимают капитана на шлюпку. Скадэ и Федерико помогают мне. Сдавливаю холодную ладонь Энзо и всматриваюсь в его лицо. Жду, когда он вздрогнет и откроет глаза.
Но любимый молчит и не двигается.
Закусываю губу, чтобы унять предательскую дрожь. Хочется кричать, но терплю, сжимаюсь в комок и даже не дышу, потому что каждый вдох причиняет мучительную боль.
Моряки заносят капитана в каюту и так же тихо удаляются. Даже Федерико уходит, слегка подволакивая ногу. Только Скадэ замирает в дверях, и я в его светлых глазах читаю немой вопрос: нужна ли мне помощь?
Я качаю головой и вымученно улыбаюсь.
Я справлюсь сама, как и всегда до этого, пусть ступает свободно.
Скадэ кивает, отскакивает в сторону, когда в каюту влетает Бикуль, все еще возбужденный торопливым бегством и кровью врагов.
Я вообще заметила, что мне почти не нужны слова, чтобы он и Федерико меня понимали. Магия, не иначе.
Или душевное родство пустило корни.
Стаскиваю одежду, аккуратно переодеваюсь в широкую пиратскую рубаху. Я хочу свободы, хотя бы в движениях.
– Бикуль, дверь! – командую строго, а сама иду в душ, за теплой водой.
Грудь давит и ноет, а я открываю сумку с лекарствами и достаю обезболивающий настой. Пью одним глотком, морщусь от противной горечи. Через несколько минут станет лучше.
Я надеюсь.
Бросаю карту на стол и замечаю, что она теплая и мягкая, как человеческая кожа, отчего к горлу подкатывает комок тошноты.
Даже смотреть на нее невыносимо и я накрываю украшение рубашкой.
Возвращаюсь к постели. Касаюсь бледного лица Энзо и реву снова.
Захлебываюсь, давлюсь слезами и медленно стаскиваю с него одежду. Понимаю, что пират слишком тяжелый и безжалостно кромсаю влажную грязную ткань ножом.
В сторону ее, прочь! Попрошу сжечь позже, мало ли какая дрянь была в том дереве. Вытираю слезы рукавом и мочу полотенце в тазу. Медленно и упрямо оттираю от смуглой кожи каждое черное пятнышко, пока вода не остывает.
Сколько времени прошло? Минуты? Часы? Целые дни?
Энзо все так же неподвижен и тих, а у меня сердце рвется от неизвестности.
Убираю воду и полотенце, сажусь у кровати на стул, подбираю ноги под себя. Сжимаю холодную руку пирата, поглаживаю пальцы, чувствую пульс под ладонью, но Энзо не просыпается.
