Было решено, что мужчины спрячутся в дальней комнате и будут сидеть там, пока я не дам условный сигнал — дерну шнур сонетки для вызова слуг. Тогда придет их черед выступить на сцену.
Маруся же все время будет рядом — она встретит доктора, проводит его в мою спальню, войдет вместе с ним, задавая участливые вопросы, и останется возле моей постели.
Я в нежном белом пеньюаре улеглась в кровать, кашляя, как чахоточная больная в последней стадии — требовалось время, чтобы войти в образ.
Шура была отправлена к доктору с запиской от меня и устным указанием слезно просить его о визите к не в шутку занемогшей барыне самых честных правил.
Андрей и Михаил заняли свой пост в комнате для прислуги, куда я сердобольно отправила сигары и графинчик с коньяком, чтобы мужчины могли скрасить ожидание и сохранить кураж.
Через сорок минут в моем доме появился доктор Шёненберг, лечивший дам из московского «хорошего общества», в том числе и покойную графиню Терскую.
— Здравствуйте, доктор! — Маруся, согласно плану, любезно встретила Шёненберга. — Спасибо, спасибо вам, что вы так быстро пришли по нашему вызову!
— Это мой долг, мадемуазель!
Я была уверена, что, получив записку от меня, доктор Шёненберг прямо-таки бегом побежит исполнять свой долг! Моя кредитоспособность ни у кого не вызывала сомнения, вдова Лиховеева-Ростовцева — это вам не вдова Здравомыслова, которой можно и отказать, презрев всякие рассуждения о долге…
— Счастлив видеть вас, мадемуазель Мари! Мы ведь не встречались с того печального дня, я говорю о похоронах графини… Прошу простить, что напомнил вам об этом горьком событии. Вы великолепно выглядите, мадемуазель Мари, приятно смотреть на юную даму, олицетворяющую представления о здоровой, цветущей девице…
— Но вот моя подруга мадам Ростовцева что-то плоха…
— Не тревожьтесь, голубушка, посмотрим, полечим. Все будет хорошо!
Маруся провела доктора ко мне. Я тут же затряслась в приступах мучительного кашля.
Для меня кашель был воистину мучительным во всех отношениях, попробуйте-ка извлечь столько хрипов из здоровых легких!
— Здравствуйте, здравствуйте, Елена Сергеевна! Да, голубчик, кашель-то суховат. Хорошо, что вы меня пригласили. Что-то вы, голубчик, расклеились… Не следим, не следим за здоровьем, милочка моя! Такая современная, широко мыслящая дама, известная своим радикализмом, и такое пренебрежительное отношение к себе самой! Как же можно было довести себя до болезни, голубчик? Раньше, раньше нужно было за мной послать, при первых же симптомах…
— Ох, доктор, одна дама, которой я покровительствую, попыталась обратиться к врачу при первых симптомах, так знаете, что ей ответил этот черствый медик? Что он — известный врач, очередь к нему расписана на полгода вперед и пусть она себе идет со своими симптомами восвояси…
Доктор Шёненберг, конечно же, сразу почуял, какого черствого медика я имею в виду, и решил увести разговор в сторону.
— Каким тоном превосходства над бедной женщиной вы говорите о своем покровительстве ей, Елена Сергеевна! Как это в духе радикалов — презирать брата своего только за то, что он родился не в роскоши…
— Полно, Константин Конрадович! Я вас звала не для политических дискуссий!
— Понимаю, — доктор скорбно поджал губы, — сейчас я приступлю к осмотру…
— Не трудитесь! Вызывая вас, я преследовала только одну цель — услышать от вас подробный рассказ о смерти графини Терской. Насколько мне известно, вы лечили ее и именно вы подписали свидетельство о смерти.
Доктор растерялся.
— Я… Вы… Елена Сергеевна, я ничего не понимаю! Что вы хотите сказать?
— Я хочу сказать именно то, что и говорю. Я сомневаюсь в верности поставленного вами диагноза и хочу, чтобы вы сейчас объяснили мне как на духу, что произошло на самом деле!
— Простите, мадам, но вас, как я понимаю, это совершенно не касается!
— Зато может коснуться вас, и основательно коснуться, учтите!
— Это возмутительно! Вы меня заманили под предлогом болезни… Я врач, я давал клятву Гиппократа, я пришел лечить больную, а тут разыгрывается какой-то пошлый спектакль! Я немедленно ухожу! Немедленно!
Шёненберг повернулся к двери, но проход уже перекрыла Маруся, державшая в руках револьвер. На мой взгляд, это было излишне, а впрочем, кто знает?
— Вот видите, мадемуазель Терская очень волнуется. Ей необходимо узнать правду о кончине любимой бабушки. Да, Маруся?
Маруся кивнула и хрипло прошептала:
— Да.
— Бедняжка, она вся на нервах. Вы, господин Шёненберг, как врач должны понимать — женский организм так тонок, нервные потрясения ему вредны. А ну как у бедной барышни пальчик на курке дрогнет?
Я говорила с врачом, а сама дергала шнурок. Ну же, мальчики, скорее! Мы вас ждем. Сейчас ваше появление будет очень кстати!
— Вы занимаетесь шантажом! — взвизгнул Шёненберг. — Вы — преступницы! Теперь я понимаю, кто дважды покушался на мою жизнь.
