Контраст между деревенской ленью двора и деловой обстановкой конторы заставил меня улыбнуться — наша матушка Москва всему ухитряется придать свой особенный стиль.
Господин Легонтов вышел мне навстречу.
— Елена Сергеевна! Здравствуйте, прекрасная Елена! Вы не представляете, какой подарок я вам приготовил!
— Моя горничная уже уведомила меня, что вы припасли «сурприс».
— Да уж, «сурприс» знатный. А сколько сил, сколько чудес изобретательности, сколько ловкости, храбрости и железной хватки от меня потребовалось! Я уж и не говорю о своем чертовски остром уме и дьявольской проницательности!
— Вы о себе прекрасного мнения!
— О, я просто пытаюсь привлечь ваше внимание к моим положительным качествам. Вдруг вы их не заметите! Прошу вас, поднимитесь со мной в мезонин — я хочу продемонстрировать вам, на что я способен!
— На что вы способны? Вы меня пугаете, господин Легонтов!
— Ах, Елена Сергеевна, если не сводить этот глагол к одному значению, можно смело утверждать, что способен я буквально на все!
— Ну что ж, положусь на ваше слово. Пойдемте!
Мы вышли в тесную прихожую, откуда на второй этаж вела узкая и крутая лестница.
— Осторожнее, мадам! Позвольте вашу руку! Сейчас мы пройдем в жилое помещение, где я имею счастье обитать. Так сказать, скромная холостяцкая нора.
— Александр Матвеевич, почему вы обосновались в таком патриархальном уголке? С коммерческой точки зрения, вам выгоднее было бы иметь контору в деловой части города, в новом респектабельном здании.
— Не люблю я, грешным делом, эти респектабельные дома с гранитным рустом и фигурами мускулистых атлантов у подъезда. Я сам человек вполне патриархальный, вот и уголок на свой вкус нашел…
— Неужели?
— Елена Сергеевна, если мне как заведенному приходится бегать по Москве, выполняя волю клиентов, это не значит, что я — современный человек, живущий в ритме наступившего XX века. Я всего лишь так зарабатываю деньги. А в душе мне хочется старомодного покоя — уютных комнат, канареек в клетках, герани в красных горшках, мягких кресел в мелких ситцевых цветочках…
— Александр Матвеевич, а вы случайно кружевных салфеток на досуге не вяжете?
— А что?
— Да вот, говорят, успокаивает и развивает мелкую мускулатуру рук. Вам потом было бы проще держать в руке револьвер или кастет…
— Ох, Елена Сергеевна, ну какая же вы все-таки язва, простите Великодушно!
Гостиная Легонтова в мезонине как раз соответствовала обозначенному им джентльменскому набору — и две клетки с кенарями у окна, и мощный куст душистой герани в глиняном горшке, и кресло в цветочек с подушкой-думочкой и низкой скамеечкой для ног. Однако Легонтов не пригласил меня в гостиную, а провел в другую комнату, открыв ключом крепкую филенчатую дверь.
Посреди комнаты сидела привязанная к массивному дубовому стулу старуха с кляпом во рту. Лицо ее казалось крайне измученным, а из-под темного платка на лицо падали выбившиеся седые пряди.
Да уж, «сурприс» так «сурприс». Я не терплю никаких издевательств над женщинами, поэтому прежде, чем хоть как-то обдумать увиденное и понять, что бы это значило, я заголосила:
— Господин Легонтов! Это какой-то кошмар! Да вы с ума сошли! Вы что, издеваетесь над бедной женщиной? Вы подвергали ее истязаниям? Какой ужас! Я и вообразить не могла ничего подобного! Немедленно развяжите ее! Слышите? Немедленно! Я отдам вас под суд! Посмотрите, с каким отчаянием смотрит на нас бедняжка!
Легонтов совершенно спокойно и безучастно выслушал мой гневный монолог. Чудовище! Более того, я заметила, что глаза его смеются! Изверг!
Я не знала, что следует сделать в первую очередь — кинуться развязывать бедную женщину и оказывать ей помощь или надавать оплеух негодяю. В качестве первого шага я схватила Легонтова за лацканы пиджака и как следует потрясла, чтобы сделать свои слова более убедительными.
— Елена Сергеевна, ради Бога, успокойтесь. Нужно было вас подготовить, но, клянусь, я не ожидал такой реакции! Успокойтесь! Вы ничего не поняли!
Легонтов в свою очередь слегка встряхнул меня.
Я на всякий случай замолчала. Если уж я ничего не поняла, пусть объяснится, но что тут можно не понять?
Александр Матвеевич взял в углу кувшин с водой и губку и стал медленно и тщательно мыть лицо связанной старухи. Ее темная, ссохшаяся и загрубевшая кожа была покрыта множеством морщин и грубых складок, и вот сыщик, скинув пиджак и засучив рукава, принялся осторожно прикладывать губку к каждой морщине, протирая их в разных направлениях.
Да он же сумасшедший, как я сразу этого не поняла!
Но с лицом бабки вдруг стали твориться странные вещи. Сухая морщинистая кожа, размокая под губкой, покрывалась каким-то мутным налетом, он смывался, а лицо под ним молодело на глазах и становилось все более и более знакомым…
Боже милосердный! Это была Женя Дроздова!
