Несомненно, Камил занимал в уголке ее сердца особое место. Странное чувство испытывала к нему Соната. Что это было, она объяснить не могла. Не любовь и не страсть, что-то иное. Он для нее много значил, Камил стал частью ее жизни и ее самой, напрочь поселившись в ее мыслях. Она не желала думать, во что разовьются их отношения и разовьются ли вообще, но ей очень хотелось не терять с ним связь как можно дольше. Она знала наверняка: у Камила к ней непростое отношение, он ее воспринимает иначе, чем других своих подружек. Это радовало, даже немного льстило и одновременно тревожило. Сейчас она служит ему лекарством от скуки, новой, необычной забавой, но настанет время, когда Камил наиграется в игру с названием «Соната» и их общению придет конец. Чтобы отсрочить этот момент, надо оставаться интересной и быть ненавязчивой, чтобы не создавать хлопот, которые Камил не любит. Иногда наедине с собой Сона бунтовала против такого несправедливого положения вещей: почему это она должна подстраиваться под него и быть ему удобной? Если быть интересной получалось само собой, то с ненавязчивостью дела обстояли хуже. Хотелось вести себя безрассудно, словно с приятелем: звонить ему без повода, просто так, чтобы поболтать, приглашать на встречи и получать приглашения в ответ. Только не подруга она ему, чтобы быть с ним на равных. Камил вообще очень ревностно относился к этому вопросу и не приемлел панибратства. Она заметила, что Яцкевич вел себя так же в отношении к ней: не решался приблизиться, спросить лишнего или ответить невпопад. Между Камилом и Сонатой лежала ими же созданная дистанция, сократить которую никто из них не решался: Камил не хотел делать первый шаг, равнозначный шагу в неизвестность. Сонату останавливало его бездействие, которое, кроме как равнодушием, она объяснить не могла.
«Лучше быть как все, — иногда сердилась Сона. — Не возникало бы столько сложностей. Наверное, приятно кокетничать и глупо хлопать ресницами, ласково называть его Камишей и нести всякую чушь. Только и в этом есть свой недостаток: так можно надоесть Камилу еще быстрее. Подружек у него полно, и меняет он их бесконечно».
Как же так сделать, чтобы оставаться собой, то есть вести себя с Камилом естественно, как сейчас, но только немного свободнее? Для этого надо всего ничего — чтобы Камил этого захотел. «Приставать бы начал, что ли», — мечтала Соната. Только Камилу и в голову не приходила подобная мысль. «Ради духовной близости можно пойти на близость физическую. Это даже интересно», — думала она, разглядывая его фото. Но это оставалось всего лишь фантазией, смелой, отчаянной, молчаливой, которой никогда не суждено воплотиться все по той же причине: Камил сам до такого не додумается. А если вдруг это произойдет, то он не отважится на непристойное предложение; Соната ни за что не предпримет ничего первой: не станет посылать ему сигналы, не явится в соблазнительных нарядах и не будет смотреть на него томным взглядом.
Камил Яцкевич всегда считал себя независимым от эмоций и настроения. Он думал, что может владеть собой и управлять своими чувствами, хладнокровно отдавая приказы собственному сердцу. Так было всегда: ничто не могло всерьез его разозлить или вывести из равновесия, если он сам не позволял выплеснуться гневу наружу. То же касалось и страсти. Ни одна женщина, даже самая восхитительная, не имела никаких шансов вскружить Камилу голову без его желания. Будучи эстетом, он ценил все красивое, его цепкий взгляд никогда не пропускал ни одного хорошенького личика и прелестной фигурки. Но предпринимал какие-либо действия он редко. Чтобы это произошло, требовалось совпадение ряда условий: его собственное желание развеяться с новой знакомой, кроме привлекательной внешности наличие у дамы изюминки и проявление с ее стороны интереса, чтобы не тратить силы впустую. Так было всегда: подруг он выбирал сам и только сам. Камил не допускал, чтобы выбирали его. Он считал своим достижением, что однажды сумел устоять перед сногсшибательной женщиной. Он не позволил себя пленить, хоть это ему едва удалось: заставлял себя не смотреть в ее сторону, когда голова сама поворачивалась, контролировал себя, сдерживал порывы ответить на кокетство и явные намеки. Соблазнить красотку не так сложно, гораздо труднее справиться с собой, не пойти на поводу у собственной страсти. Яцкевич гордился тем, что ему подвластен самый сильный человеческий инстинкт. До последнего времени было именно так.
