‡ Глэдис Васконселос была одной из сестер Васконселос, проживавших в Мехико; все они были знамениты своей красотой. Выйдя замуж за Энрике Арагона, она угрожала ему разводом до тех пор, пока он не поселил их в двухэтажном особняке в стиле ар-деко, что напротив дома этой самой семьи в Мехико. Это было в районе Колония Рома. Они жили там в то время, когда Фиделю Кастро пришлось бежать с Кубы и скрыться в Мехико, а поскольку все тамошние кубинцы знали друг друга, Фиделю оказалось нетрудно быть представленным семейству Васконселос и подружиться с ним. Рассказывают, что он так влюбился в младшую дочь Глэдис, что умолял ее мать разрешить ему смотреть на нее, когда она спит. Как-то так. И он заслужил такое доверие и хорошее отношение к себе этой семьи, что ему была дарована подобная привилегия. А сама Глэдис-младшая узнала об этом только спустя несколько лет. Она была невероятно привлекательной голубоглазой блондинкой, как говорят. Я представляю себе молодого Фиделя, до такой степени влюбленного, что он склоняется над спящей Глэдис, как подсолнух. Предположительно он писал ей отчаянные любовные сонеты, которые опубликовал под псевдонимом под названием «Стихи для Глэдис», но боюсь, из этой влюбленности так ничего и не вышло, и Фидель покинул Мехико, чтобы вписать свое имя в историю Кубы. Что же касается Глэдис-младшей, то она вышла замуж за фармацевтического короля и уехала с ним в Пасадену и жила так долго, что стала свидетельницей ужасающего краха своей красоты. В старости она то ложилась, то выписывалась из разных клиник пластической хирургии в Беверли-Хиллз, где ей сделали больше подтяжек, чем Марии Феликс. Подруга моей матери, до сих пор живущая в Колония Рома и соседствовавшая с семьей Васконселос в сороковых и пятидесятых, рассказала мне эту историю, взяв с меня обещание ни с кем не делиться ею, вот почему я уверена, что она правдива, или, по крайней мире, правдива отчасти.
<p>51</p><p>Все детали произведены в Мексике, собрано в США, или Я родилась</p>Я любимый ребенок любимого ребенка. Я знаю себе цену. Мама назвала меня в честь знаменитой битвы, ставшей для Панчо Вильи его битвой при Ватерлоо.
Я седьмой ребенок в семье Рейес после шестерых сыновей. Им всем дал имена Папа. Рафаэль, Рефухио, Густаво, Альберто, Лоренсо и Гильермо. При этом он не советовался с Мамой, воспринимая нас как неизведанные континенты, названные в честь предков Рейесов, живых или мертвых.
А затем родилась я. И стала разочарованием. Папа ждал еще одного мальчика. Когда я была еще завитком сна, он смеялся, гладил Маму по животу и хвастал: «Я собираюсь заиметь собственную футбольную команду».
Но, увидев меня, он смеяться перестал. ¡Otra vieja! Ahora ¿cómo la voy a cuidar?[356] Мама оплошала.
– Святые угодники! – сказала она. – По крайней мере, девочка здоровенькая. Возьми ее на руки.
Это была не то чтобы любовь с первого взгляда, но некое странное дежавю, словно Папа заглянул в колодец. То же самое глуповатое лицо, что у него и его матери. Глаза как домики под печальными крышами бровей.
