Но на Папе его лучшая одежда, хотя на Максвелл-стрит грязно. Мухи на корзинах с подгнившими мускусными дынями. Ржавые жестянки из-под кофе с ржавыми гвоздями. Пластиковая коробка из-под «таймекса» с золотыми зубами. Лимонные торты-безе со слегка раздавленным безе. И помимо всяческого мусора здесь много подлинных и не так чтобы подлинных сокровищ. Мужчина играет на аккордеоне, у него на голове живой цыпленок. Нити пластмассовых жемчужин цвета пасхальных яиц. Фарфоровая статуэтка пастушки с трещиной на ней, подобной светлому волоску «Из Парижа, за десять долларов». Прекраснейшие в мире домашние
Папа ненавидит подержанные вещи. Когда мы приносим домой игрушки из благотворительного магазина или от Армии спасения, нам приходится врать в ответ на вопрос, а где мы их взяли: «Это? Да ты сам купил нам, ты что, забыл?» Но Максвелл-стрит совсем другое дело. Здесь все напоминает Папе об открытых рынках в Мексике.
Мама и Бабуля рады просто выбраться из дома. Они ходят по улицам как узницы, выпущенные из Джолиета. Все забавляет их. Тренькающие на металлических гитарах джазовые музыканты. Дымный запах жарящегося барбекю. Целитель с живыми змеями. Им без разницы, купили они что-то или нет. Они счастливы просто поесть – остановиться на Восемнадцатой улице, чтобы отведать
Но Папа делает целенаправленные покупки. Он высматривает себе британские туфли, «кадиллаки» среди
Мы направляемся к Гарольду, чей магазин находится на углу Холстед и Максвелл, через дорогу от «Настоящих хот-догов Джима»*. Гарольд работает здесь с… «С тех времен, когда тебя еще не было на свете, девуля». Туда нужно подниматься по темной узкой деревянной лестнице. На каждой прогнувшейся ступеньке имеется алюминиевая полоска, так что твои шаги загодя возвещают о твоем приходе или уходе.
Гарольд – все его двести сорок фунтов – стоит с обувной коробкой, из которой выбивается папиросная бумага, в одной руке и с ботинком в другой. «В «Лупе» это обойдется вам в два раза дороже», – говорит он чернокожей мамаше, покупающей высокие красные башмаки для своего долговязого сына с лицом младенца.
Лучшая обувь у Гарольда, красующаяся на витрине, каких-то странных размеров – крошечных, как у Золушки. «К счастью» для Папы, у него маленькие ноги.
В магазине Гарольда пахнет сладко – пылью и кожей. Медленно вращаются лопасти небольшого вентилятора. Все продавцы у Гарольда – юноши в галстуках, хотя здесь очень жарко для галстуков, особенно сегодня. Все потеют. Гарольд, без галстука, стоит посреди сваленных в кучу коробок и говорит слишком громко. И как только он здесь что-то находит? Находит. Этот магазин – не плод воображения. Пыль, грязь, сладкий запах кожи. Гарольд вытирает лицо носовым платком. Он разбирается в обуви так же хорошо, как Папа – в диванах.
Здесь всего несколько стульев, с откидными сиденьями, как в кинотеатрах. Мама и Бабуля уже обосновались на двух последних. Мама обмахивает себя крышкой от обувной коробки. Бабуля – влажным носовым платком.
Когда ты примеряешь ботинок, Гарольд велит встать на крышку коробки. Здесь темновато и царит беспорядок, на который никто не обращает внимания, и потому найти подходящую пару – это своего рода приключение. В любую секунду может начаться еще один чикагский пожар, и тогда загорятся крем для обуви, бумага, рожки для обуви и грязные полки. В любой момент это место может погибнуть в море пламени. Неровный свет проникает сюда через окна с выкрашенными зеленой краской рамами. Окна широко распахнуты. Слышны голоса уличных торговцев. Из «Настоящих хот-догов Джима» доносится густой запах сэндвичей со свиными котлетами.
У Гарольда Папа забывает о том, что британские туфли – это верх элегантности.
– Грязь и еще раз грязь, – говорит он по-испански, изучая скользкие кожаные подошвы, изящную строчку, вдыхая сладкий запах настоящей итальянской кожи. – Мусор, – продолжает бормотать он по-испански. –
– Сколько, мой друг? – спрашивает Папа.
– Обойдутся тебе в пятьдесят, – говорит Гарольд, уже беседующий с другим покупателем.
