Папа и Бабуля отправились в Сан-Антонио просто чтобы осмотреться, потому что Марс соблазнил их поездкой туда. Но никто не верил, что Папа действительно что-то купит. Мы думали, это случится, когда мы будем совсем старыми, и вовсе не надеялись на Бабулину щедрость.
Нашу семью словно поразила молния. Все происходит так быстро, что нам кружит головы запах головешек и завитков серого дыма. Мама объявляет, что мы упакуем вещи и переберемся туда летом, до начала занятий в школе. Таков у нее план.
– Берите с собой только самое необходимое, – приказывает Папа. – Остальное купим в Техасе.
– В Техасе? Да ты шутишь, – стонет Тото. – А что там такое в Техасе?
– Дом. Наш! Ты же не думаешь, что мы собираемся всю жизнь тратить деньги на съемное жилье, верно? – говорит Мама. – Твой Папа вернется домой со дня на день. Надо паковаться.
Мемо и Лоло начинают скулить:
– Паковаться! Опять? Мы же только что помогли Абуэле переехать сюда. Нам обязательно делать это?
– Обязательно. Так приказал твой отец, – говорит Мама.
Старшие мальчики – Рафа, Ито и Тикис – поднимают бунт и настаивают на том, что им нужно остаться в Чикаго, поскольку они не могут позволить себе потерять кредиты на колледжи и гранты. Им нет никакой нужды переезжать; они все равно весь последний год жили в общежитиях. Они могут подыскать себе дешевую квартиру и жить в ней летом все вместе.
– Это ненадолго. Они скоро закончат учиться! – напоминает Мама Папе, когда он приезжает домой.
Папа говорит, что если старшие мальчики продолжат учиться, то не имеет значения, где они будут жить:
– Им не придется пахать, как мне. – А затем добавляет, обращаясь к младшим детям: – Учитесь работать головами, а не руками. – И показывает свои ладони, чтобы напугать нас. Руки у него грубые, как обувная кожа, слоистая и желтая, словно оставленная в поле Библия.
Я единственная, кто не жалеет о том, что нашей семье приходится разделиться. Я бы пошла в другую школу, даже если бы мы остались в Чикаго, потому что этой осенью начну учиться в старших классах. А вот чего я никогда никому не говорила: мое единственное желание – выбраться отсюда. Уехать подальше от холода, и зловония, и ужаса. Этого не объяснишь тем, кто никогда не жил в городе. Все, что доступно их взору, – так это красивые открытки. Букингемский фонтан в сумерках. Но присмотритесь повнимательнее. Эти мохнатые очертания, шастающие поблизости, принадлежат вовсе не котятам.
Папа обещает, что на новом месте у меня будет своя комната, потому что даже он признает, что я уже
Будучи маленькой, я спала на оранжевом кресле-кровати в гостиной, но когда подросла, то перестала помещаться в нем. Иногда Папа с Мамой укладывали меня вместе с Мемо и Лоло. Мы спали ноги к голове на двухъярусной кровати, на диванах, на стоящих рядом односпальных кроватях, на раскладушках, впихнутых куда угодно за исключением кухни. Мы спали где ни попадя, но только не на полу, что было запрещено Папой. «Спать на полу все равно, что ходить босиком, это пристало лишь беднякам, – говорит он и добавляет: – Вы же не хотите, чтобы все думали, будто мы бедные?»
Я помню абсолютно все квартиры, что мы когда-либо снимали, особенно те, которые хотелось бы забыть. Коридоры и запах в них, сырой и пыльный или сильно отдающий «пайн-солем». Тяжелая дверь испещрена следами от ударов ногами, вырезанными инициалами и шрамами от смены замков, как после удаления аппендикса. Заляпанное стекло. Двора нет, а если он есть, то в нем нет травы. Темнота в коридоре подобна мраку пещеры или разинутого рта. Старая, облупившаяся краска. Лампочка без абажура, дающая лишь тусклый свет. Грязный шнурок вместо выключателя. Пыльные перила. Высокие потолки. Стены, замасленные руками. Голоса за дверью квартиры. Соседи внизу, разговаривающие слишком громко, или соседи наверху, которые слишком много ходят. Соседи – это беспрестанная головная боль. Маноло и Кирило и их злословящая мамаша. Доски пола, подпрыгивающие в такт мексиканской музыке кантри с утра пораньше, даже по выходным, когда ты пытаешься поспать подольше, черт их побери.
