Карамело полностью

– Разве ты не знаешь, что тампоны годятся только для шлюх? – сказала Мама, обнаружив их в ванной, а затем рассердилась еще больше оттого, что я не спрятала их, а оставила на шкафчике над раковиной, «продемонстрировав всему миру», не положила в шкафчик за полотенцами, куда она велела мне сунуть фиолетовую коробку «котекса». – Неужели не знаешь, что порядочные девушки не пользуются тампонами до свадьбы? А может, и после нее. Я пользуюсь только прокладками.

– Ма, я устала повторять тебе. Я чувствую себя больной, когда у меня между ног эти толстые tamales. И, кроме того, я уже учусь в старшей школе. Многие девочки у нас пользуются тампонами.

– Мне все равно, что делают другие девочки, я говорю о тебе! Мы отдали тебя в частную школу не для того, чтобы ты научилась всяким «грязным штучкам».

Вот только она произносит испанское слово, которое означает «свинячьи штучки» и еще того хуже.

– El cuarenta-y-uno! – вопит Бабуля из своей комнаты. – Показывают черно-белый фильм с Либертад Ламарке†. Se ve que está buena[471].

– А я что тебе говорил! – кричит Папа с другого конца дома.

Каждый вечер одно и то же. Телевизоры не остывают, радиоприемник с его алюминиевой, словно плечики, антенной, работает на полную громкость на холодильнике рядом с нарезанным на куски хлебом, мои братья носятся вверх-вниз по лестнице, на которой, когда мы только переехали, лежал ковер, пока Маму не посетила блестящая идея выбросить его: «От него воняет мокрой псиной». Папа кричит своей матери, чтобы она смотрела по телевизору то, что смотрит он. Им никогда не приходит в голову оторваться от своих кроватей и посмотреть что-нибудь вместе. Может, потому, что мальчики оккупировали телевизор в гостиной, а может, потому, что любят смотреть телевизор лежа. Папе негде примоститься на маленькой кровати Бабули, а Папа никогда не посмеет пригласить ее в свою комнату без маминой на то инициативы.

Папа обещал мне, что Бабулина квартирка скоро будет готова и у меня наконец появится своя комната. Пока же я ючусь рядом с лестницей, по которой мои братья носятся, словно футбольная команда на тренировке. И они никогда не говорят спокойно, но все время кричат.

– Мы не кричим, просто мы так разговариваем! – кричит Лоло.

И мальчики с грохотом мчатся по лестнице в свою комнату, топая еще громче.

– Ага, и здесь у нас не библиотека, – бухает Мемо. – Если тебе это не нравится, можешь переехать.

– Хотела бы я… хотела бы оказаться подальше от вас. – Но не успеваю закончить фразу, как он уже несется галопом вверх, перепрыгивая через две ступеньки, и не слышит меня.

Мне приходится ждать, пока все лягут спать, чтобы наконец остаться одной. Слышу папин храп. Мамино свистящее дыхание. Вздохи и посапывание мальчиков наверху. Бабуля спит с открытым ртом, втягивая в себя воздух, словно насос воду, сама себя будит и со стоном переворачивается на другой бок. Повсюду капают краны.

Достаю из шкафа одеяла и простыни и стелю себе постель на диване в гостиной. Спасаясь от холода, укрываюсь тремя одеялами – псевдолеопардовым, которое швея подарила Папе на прощание, шерстяным колючим мексиканским, которое весит целую тонну и пахнет нафталином, и синим из ткани букле, отороченным атласом, оно у нас еще с тех пор, когда мы были детьми. Затем выключаю свет.

Где-то посреди самой холодной ночи зимы в Сан-Антонио Бабуле становится плохо. Плохо по-настоящему. На следующее утро она не показывается из комнаты, и Папа говорит, что она, наверное, устала, pobrecita, и мы до полудня ходим рядом с кухней на цыпочках. После завтрака, когда тарелки уже вымыты, Папа начинает беспокоиться и наконец решается постучать.

– ¿Mamá?

Мы ждем, но ответа нет.

Папа дергает за ручку, но дверь заперта. Это не какая-нибудь хлипкая дверь, а дверь самая настоящая, старая, с четырьмя панелями, крепкая, она – часть первоначальной постройки, а может, ее принесли из какого-то другого старого дома. Папа посылает Тото заглянуть в окно, и тот докладывает, что Бабуля лежит на кровати ничком. Возникает вопрос, что следует сделать – постучать в окно или вышибить дверь, но потом кому-то приходит в голову здравая идея позвонить в пожарную часть.

Они мощные парни, эти пожарные. Входят к нам в дом, и дом сразу начинает казаться маленьким, они задевают головами потолок, их локти высовываются из окон. Они говорят такими мощными голосами, будто никто не болен, а просто проводится рядовая учебная тревога в рядовое зимнее утро. Дерево у обочины с крохотными золотистыми листочками, как тыквенные семечки. Они приносят листву в дом, потому что пожарные никогда не вытирают ноги.

Я, застыдившись, оглядываюсь. Простыни на диване еще хранят мое тепло, моя постель в полном беспорядке, у меня не было времени убрать ее. Дверь в ванную открыта, на перекладине висит небрежно наброшенное на нее полотенце, на полу груда маек.

Хрясь! Дверь открывают ломом и сильным толчком, а затем все склоняются над ней.