Карамело полностью

– Пять минут, – говорит Папа. – Обещаю. – Но проходит, кажется, целая вечность перед тем, как сотрудники Иммиграционной службы подъезжают наконец к мастерской на своем знаменитом зеленом фургоне. Их двое, и один из них, как это ни прискорбно, мексиканец.

– Теперь вы видеть, я не врать, – говорит Папа, размахивая бумагами. В одной, датированной 23 ноября 1949 года сказано, что он увольняется из вооруженных сил с положительной характеристикой, а в другой следующее:

Рядовой Иносенсио Рейес, личный номер 33984365, успешно закончил Специальный подготовительный курс вместе со своим подразделением 21 июня 1945 года в Нью-Камберленде.

Но больше всего Папа гордится бумагой, подписанной президентом.

– А это, Лала, нужно прочитать всем, – говорит он.

– Правда нужно?

– Читай! – приказывает Папа.

Вам, ответившему на призыв Вашей страны и вступившему в ряды вооруженных сил, чтобы привести врага к полному его поражению, я выношу сердечную благодарность от имени всего народа. Будучи одним из лучших его представителей, Вы взяли на себя сложнейшую задачу. Поскольку Вы продемонстрировали силу духа, изобретательность и рассудительность, необходимые для ее выполнения, мы ожидаем, что и в мирное время своим наставлением и примером Вы посодействуете процветанию страны.

Гарри Трумен,

Белый дом

Офицеры Иммиграционной службы просто пожимают плечами и бормочут «извините», но для «извините» уже поздно. Папа весь дрожит и вместо своего обычного «никаких проблем, друг мой» бежит к ним и, когда они садятся в фургон, выпаливает: «Вы… changos. Для вас я служить эта страна. Ради чего, а? Сын матери!»

И поскольку он не может подобрать слов для того, что действительно хочет сказать, то говорит: «Убирайтесь отсюда… Меня тошнит!» А затем разворачивается и возвращается в мастерскую, где притворяется, будто ищет что-то среди рулонов ткани.

Домой мы едем в молчании, chicharras[507] стрекочат в ветвях пеканов, от асфальта, словно мираж, волнами поднимается пелена. Папа смотрит прямо перед собой, как человек, сделанный из картона.

Когда мы въезжаем на подъездную дорожку, я отсылаю Эрнесто домой и говорю, чтобы он забыл об этом, забыл обо всем. «Так, может, завтра? Я спрошу его завтра?»

– Ну когда же ты наконец исчезнешь, Эрнесто? – шиплю я. – Оставь меня в покое!

И не успеваем мы открыть дверь в дом, как чувствуем ужасный запах из кухни – это хуже, чем подгоревшие бобы, это мамин домашний обед! У Мамы истерика: «Столько усилий, и все ради чего? Ради твоей хрени! Хватит с меня!»

Сейчас Мама наиболее близка к тому, чтобы не выдержать и расплакаться, вот только она слишком горда для того, чтобы плакать. Она снимает с ноги туфлю и швыряет ее в стену, а потом запирается в спальне. Думаю, Мама целилась в портрет Бабули, а может, и в Деву Гваделупскую или в кого-то из президентов, точно не знаю. Но туфля ударяется о стену и оставляет на ней большую черную отметину, похожую на комету, эту отметину приходится отшпаклевать и закрасить, когда мы уезжаем.

Папа обхватывает голову руками и стоит в гостиной, беспрерывно моргая. В доме страшный беспорядок. Ящики вытащены, диванные подушки валяются на полу, обед сгорел, и потому в доме сильно воняет, Мама заперлась в спальне. И вот он Папа, со своей обувной коробкой, бумагами, деревянным ящичком из-под домино с моими детскими косичками и Бабулиной полосатой caramelo rebozo, которую оборачивает вокруг себя, словно флаг.

– Надоело, я устал, – говорит он, падая на свою оранжевую кровать. И долгое время просто сидит на ней, охраняя коробку с мусором, будто это сокровища императора Монтесумы. – Мои вещи, – бормочет он. – Ты ведь все понимаешь, Лала? Твоя мать… Ты видишь? Видишь, что происходит?

Совсем как когда я была маленькой: «Кого ты любишь больше, твою Маму или твоего Папу?» И я знаю, что отвечать на этот вопрос не следует.

И почти сразу после этого кто-то снимает со стены портреты Джонсона и Кеннеди. И как только susto подходит к концу, Папа звонит всем и каждому, кто готов слушать его. Монтеррей. Чикаго. Филадельфия. Мехико.