Бедняга. По правде говоря, смотреть на него lástima[241], думал жалостливый Нарсисо. Дядюшка Старикан и его сыновья, Толстяк, Кудряш и Змей, с трудом сводили концы с концами, работая в небольшой обивочной мастерской на Холстед-стрит, набитой под завязку большого размера мебелью – пухлыми креслами и диванами, из которых вылетали тучи пыли, когда их выбивали. Кто знает, может, в этих самых пыльных галактиках витали духи предков и потомков Рейесов. Может, так судьба расплачивалась с Дядюшкой Стариканом за все то зло, что он некогда причинил другим людям. Правдива ли история о том, что в молодости он, будучи бухгалтером в мексиканской армии, похитил немалые деньги и сбежал с ними на Кубу? Рассказывают, что меньше чем за три месяца он потратил жалованье 874 мексиканских federales[242] на кубинский ром, кубинских женщин и кубинские азартные игры. Разе не удивительно, что деньги уходят так быстро? После чего он какое-то время бродяжничал, пока наконец его destino не настигла его.
– А что было потом, Дядюшка?
– Да кто об этом помнит и кого это беспокоит? Главное, я сейчас здесь.
Забавно, думал Нарсисо, слышавший дома лишь восхваления в адрес Рейесов, а теперь пивший кофе с одним из героев тех самых историй, и эта конкретная история была далеко не героической. Может, бывают истории, о которых не стоит даже и упоминать.
– А как тебе mulatas[243]? – спросил Нарсисо. – Они так чувственны, как о них говорят?
– Чувственны? – переспросил Дядюшка. – Скорее изысканны.
Нарсисо ждал развития темы, но его не последовало.
– Дядюшка, а ты совсем не скучаешь по своей patria? Бьюсь об заклад, сейчас, когда там революция, ты мог бы вернуться в Мехико, и никто бы этого не заметил.
– Вернуться? – сказал Дядюшка. – Мне здесь лучше. Однажды, проезжая через Рейдмонвилл, Техас, я совсем было остался там. Там жила одна малютка, хотевшая за меня замуж, но когда я познакомился с ее семьей, с целой комнатой малюток, сидевших на ящиках из-под фруктов, и увидел что лужайка перед домом – всего лишь клочок пыльной земли, и в этой пыли копошатся цыплята, и в моих волосах тоже полно пыли, то передо мной предстало мое будущее, все мои будущие дети, которые, словно цыплята, копошатся на этом несчастном пыльном клочке. Нет, спасибо. Я человек небогатый, но по крайней мере не чешусь от грязи.
Нарсисо подумал, что в мастерской Дядюшки достаточно грязи и пыли, чтобы заставить чесаться кого угодно, но, разумеется, промолчал об этом.
– А теперь посмотри. Читая все эти газеты, – продолжал Дядюшка, – я радуюсь тому, что не остался в Техасе, а не то Техасские рейнджеры быстренько препроводили бы меня домой, верно я говорю?*
Поскольку дядюшкина жена умерла уже много лет тому назад, его дом был домом, где жили одни мужчины, а те не придавали никакого значения всяческим душевным вещицам. Здесь не было скатертей и салфеточек, не было кухонного садика в жестянке из-под масла, не было стопок свежевыглаженного белья, симпатичных тарелочек. Все было спартанским, практичным, экономичным, временным и грязным. Ковриками и скатертями служили газеты. Страницы fotonovela – туалетным чтивом и туалетной бумагой. Уединиться в ванной можно было только с помощью кривого гвоздя вместо крючка. Душем служили банка из-под кофе и оцинкованное корыто. И так далее, и так далее. Беспорядочный, trochemoche, безразличный – будь что будет, venga lo que venga образ жизни.
– В жизни есть только три удовольствия, – смеялся Дядюшка Старикан. – Поесть, посрать и потрахаться, именно в этом порядке! – Он ел taco с болонской колбасой. Использовал американский сыр для quesadillas[244]! Какое варварство! Взбалтывал яйца с сосисками и выкладывал эту смесь на домашние tortillas. Каждое утро Дядюшка пек огромные припорошенные мукой стопки tortillas для своих мальчиков и подавал их на завтрак горячими, с маслом и солью, а иногда даже с арахисовым маслом. – Ничто не сравнится с горячим taco [245]с арахисовым маслом и с чашечкой кофе, – говаривал он.
Дядюшка Старикан плохо одевался и, хуже того, дурно пах. Это изрядно оскорбляло чувства Нарсисо, так гордившегося своей родословной, а теперь вот обретавшего в семье, «живущей словно венгры», – под венграми он имел в виду цыган.
