Карамело полностью

Когда твой дед узнал, что я бросил женщину с ребенком, он дождался, когда мы с ним после обеда остались одни, как сейчас мы с тобой, и сказал следующее.

Нарсисо поднялся с места, нервно складывая газету.

Он сказал, Элеутерио, мы не собаки! Это было все, что он сказал. Мы не собаки. И мне стало так стыдно от его слов, что я немедленно понял, как мне следует поступить.

Газета Нарсисо резко опустилась на плечо Элеутерио.

Не надо бить меня, сын, хотя я и заслуживаю этого. Было непросто убедить такую гордую женщину как Регина, выйти за меня замуж. Поначалу она не желала меня видеть, и кто посмеет упрекнуть ее в этом? Но, вероятно, потом она осознала, что если не выйдет за отца своего ребенка, то ее жизнь будет очень трудной.

Довольный Нарсисо вернулся на свое место и снова погрузился в газету.

Но, слава богу, она в конечном счете простила меня, и мы с ней поженились. И только годы спустя – ведь тогда я ничего не сказал ей, спустя много-много лет, она узнала, о том, что это ее свекра она должна благодарить за то, что он спас ее честь, человека, которого она ни разу так и не повстречала, человека, живущего по другую сторону океана.

И тут Нарсисо от души зевнул.

Мы не собаки. Мы не собаки, – продолжал Элеутерио. – Ему достаточно было сказать это, и я вернулся и выполнил свой долг человека достойного. Так в тот день я из собаки превратился в такого человека, каким и должен был стать.

Неожиданно Нарсисо поднял глаза и встретился с отцом взглядом.

Прислушайся к моему опыту, мысленно повторил Элеутерио. Нарсисо моргнул. Значит, он достучался до своего мальчика! Мы Рейесы и должны вести себя как Рейесы. Пообещай мне, что всегда будешь помнить об этом, сын. Обещаешь?

Отец смотрел на него столь пристально, что Нарсисо почти поверил в то, что в нем еще остались проблески разума. Но с другой стороны… Нет, наверное, он просто страдает несварением желудка.

Я хочу спросить, а следует ли мне рассказать твоей матери, что я стал свидетелем?..

Элеутерио остановился, не додумав мысль до конца, и преувеличенно заморгал, эта нервная привычка осталась у него со времени жизни в Севилье, где он провел свою молодость. Он очень хорошо помнил о том, что его болтовня доставила ему некогда кучу неприятностей. Позволь мне теперь отклониться от хода этой истории, потому что такие обходные пути часто оказываются главной целью путешествия.

До конца его дней у Элеутерио сохранилась привычка нервно зажмуривать глаза, словно в них попало мыло. Это потому, что его глаза кое-что помнили. Убийство. Да, убийство! Оно произошло много лет тому назад, в другой его жизни, когда он еще обретался в своей родной стране…

В Севилье прежних времен, не наших, более пыльной, менее полной туристами, но такой же ослепляюще жаркой, Элеутерио Рейес работал в барах, играл на пианино, и его мелодии заставляли посетителей то грустить, то испытывать счастье. Как это часто бывает, в день убийства выплачивалась зарплата, и опять же, как это часто бывает, убийца и жертва были друзьями. Они смеялись, подталкивали друг друга, покупали друг другу выпивку, а затем, как раз когда Элеутерио заиграл жизнерадостную мазурку, бросились друг на друга словно коты, катались по полу, дрались и искрили, а затем, будто исполняя фламенко, выскочили из двери и вывалились на мостовую, оставив после себя хвост из сломанных стульев, столов и битого стекла.