Карамело полностью

Просто удивительно, насколько мексиканские сыновья слепы к недостаткам своих матерей. Докучливая, скандальная, властная, обладающая тяжелым характером мать видится исключительно матерью, обожающей своего ребенка, а не той женщиной, которой является на самом деле – несчастной и одинокой. И потому, хотя Регина и превратила жизнь Соледад в ад, Нарсисо воспринимал ее как образец абсолютной преданности. Она была плаксивой и злой, запиралась в комнате и отказывалась от еды. Ее мальчик был дома, но его вновь забирали у нее. Это было несправедливо. И она то и дело приходила в ярость, а затем разражалась слезами. Ах, посмотрите только, как она любит меня, думал Нарсисо, и разве можно винить ее в этом?

Регина решила организовать в его честь изысканный прощальный ужин, дабы продемонстрировать всем, как сильно она любит своего мальчика. Ей нашлось чем заняться, и хотя обязанности Соледад удвоились, бить ее по крайней мере стали меньше.

В теле Соледад уже произошли некоторые изменения. Она часто потягивалась, словно домашняя кошка, и потирала поясницу, а когда задумывалась, то, сама того не замечая, поглаживала живот. Тело разговаривало на своем языке и сказало столько, сколько нужно, но не более того. Один сеньор Элеутерио имел время на то, чтобы прислушиваться к нему. Подобно ему, Соледад была печальным, испуганным созданием, к которому все привыкли настолько, что в упор не видели. И в первую очередь это касалось его жены, до такой степени поглощенной подготовкой к прощальному ужину, что она была равнодушна ко всему остальному.

Тем вечером, когда состоялся этот ужин, стол сервировали сокровищами, сравнимыми с награбленным Кортесом, – на нем были полные цветов фарфоровые вазы, кружевные скатерти ручной работы, серебряные подсвечники, хрусталь, изделия из севрского фарфора с позолоченными ободками и льняные салфетки с монограммой S, выполненной в стиле рококо. И все это взяли из запасов Регины.

Был составлен почетный список гостей из всех кто ни попадя. В нем числились родственники и важные знакомые Регины. Она больше хотела поразить их, чем людей, близких Нарсисо. На самом-то деле многие из них едва знали виновника торжества. Но это не стало препятствием для их присутствия на мексиканском пиру.

И что это был за пир! Были приготовлены все самые любимые блюда Нарсисо. Всяческая солонина, сладкие tamales и острые tamales; жареный свиной окорок; фаршированные chiles; супы-пюре; chorizo и сыр; жареная рыба и жареная говядина; свежее ceviche[275] и окунь по-веракрусски; рис в цветах мексиканского флага; salsas[276] разных цветов и вкуса; и многие напитки – пунш, вино, пиво, tequila[277]. В течение всего празднества девушка Соледад ставила на стол и убирала тарелки, жалкое создание с лицом, ставшим еще печальнее в сложившейся ситуации. Никто не обращал на нее внимания, кроме Элеутерио, наблюдавшего за тем, как она таскает подносы с едой туда-сюда.

Соледад подавала на стол последнее блюдо, когда он решил, что с него достаточно. Только Соледад поставила перед ним миску с capirotada[278] и направилась к следующему гостю, как он что-то там замычал и притянул ее обратно к себе. Элеутерио медленно поднялся со стула. Соледад решила было, что он устал и просит ее помощи, чтобы встать. Гости болтали, и смеялись, и не обращали на него никакого внимания, как и в течение всего вечера, но только до тех пор, пока он не поднял свою трость и с силой не обрушил ее на дорогие столовые приборы Регины.

Хрусталь разлетелся вдребезги, вино пролилось на ковер. Как обезумевший, Элеутерио начал с серебра, разбил кофейные чашки, сокрушил чашу с пуншем, искромсал сногсшибательные цветочные композиции, с размаха вдарил по хрустальным подсвечникам, словно по piñatas. И не останавливался до тех пор, пока каждое блюдо, каждый бокал и каждая тарелка не оказались разбитыми, поврежденными или испорченными. А когда он наконец покончил с этим и женщины вокруг всхлипывали, а мужчины негодовали, то стоял седой, тяжело дышащий, и брызгающий слюной, и пускающий пену изо рта, пугая гостей, ожидавших от него нервного расстройства, эпилептического припадка, сердечного удара, всего чего угодно, только не этого…

Элеутерио заговорил. Все эти месяцы после его почти-что-смерти, не имея возможности для выхода наружу, в нем клокотали слова и бушевали эмоции. И теперь наконец он что-то да сказал:

– Мы не собаки! – сказал он прямо в лицо своему изумленному сыну Нарсисо. А затем вытащил из-под стола укрывшуюся там Соледад и поставил рядом с собой. – Мы не собаки!

И это стало не очень большим, но достаточным чудом, которое он никогда не смог воспроизвести. Бог даровал Элеутерио способность высказаться в самый решающий момент, или, возможно, Бог заговорил его устами. «Мы не собаки!» – сказал Бог.