Карамело полностью

В тот день, что Нарсисо Рейес повстречал Эксалтасион Хенестросу, повсюду в мире гулял ветер. Казалось, он не успокоится до тех пор, пока не перевернет все вверх тормашками, не поставит с ног на голову. Он трепал пальмы и женские юбки и разгонял облака, словно по ним проходились гребнем. В этот день, когда песок летел в лицо, а дети бежали за пальмоподобными женщинами с корзинами c рыбой на головах, в этот день, наполненный завыванием колоколов и собачьим лаем, в этот самый хаотичный из всех дней день к чуть не ослепшему Нарсисо вернулось зрение.

Он страдал от какой-то ужасной глазной инфекции, мой дедушка. К четвергу ему стало настолько плохо, что его пришлось препроводить в дом той самой Эксалтасион, глаза при этом у него были закрыты. Она насыпала в глиняную миску какой-то белый порошок и плевала на него до тех пор, пока он не превратился в кашицу, и тогда она втерла ее во внутренние поверхности его век.

– А что это было?

– Тебе лучше не знать. А не то начнешь возмущаться.

– За кого ты меня принимаешь? Скажи.

– Дерьмо iguana, – сказала она.

Но не успел он запротестовать, как его глаза очистились от молочного тумана, и он увидел пред собой богиню рыб Нохуичану. Это была та самая женщина, которую он видел в шляпе из iguanas.

– Откуда ты явилась сюда? С земли, с моря или с небес?

– Из ада, – ответила она. – Из Сан-Матео-дель-Мар-Виво.

Это место называют так, чтобы отличить от песчаных соленых лагун, что зовутся Мар-Муэрто.

– Я спрашиваю, из какой морской раковины ты вышла? Из всех человеческий созданий в Теуантепеке, ты, клянусь, самое совершенное.

Она слегка пожала плечами и вздохнула:

– Я знаю.

Кое-кто скажет, что то зелье из слюны и дерьма iguana было колдовским, ведь Эксалтасион, как считали, была не от мира сего, потому что она столько всего знала о растениях и травах и всяких других вещах, о которых не любят говорить, но тем не менее говорят, и кое-что умела. Но это не было правдой. Ее магия заключалась в том, что она не ставила мужчину в центр своей жизни, а это служит мощным афродизиаком для любого из них.

– Ну а теперь скажи, что ты будешь делать дальше? – спросила Эксалтасион. – Куда пойдешь?

– Ну, думаю, меня до сих пор считают больным, – сказал Нарсисо.

– Ну тогда выпей со мной кофе. Боюсь только, тебе придется пить его холодным, я не могу разжечь огонь – это опасно, потому что сегодня очень ветрено, – сказала она, опасаясь за пальмовую крышу своей хижины.

Он стал жертвой правильного места и правильного времени. И поскольку она понимала это, то переспала с ним. И что с того?

Селая, почему ты так жестока ко мне? Ты любишь заставлять меня страдать. Тебе нравится унижать меня, разве не так? Вот почему ты настаиваешь на том, чтобы являть всем эту… грязь, но отказываешь мне в одной-единственной любовной сцене?

Господи, Бабуля. Если ты не дашь мне рассказать эту историю и будешь то и дело перебивать меня…

Все, что мне нужно, так это немного понимания, но, видно, я прошу слишком многого.

Просто доверься мне, хорошо? Давай я продолжу, но только без твоих комментариев. Пожалуйста! Так на чем я остановилась?

Ты рассказывала cochinadas[294].

Ничего подобного. И, по правде говоря, ты опять мешаешь мне продолжить мою историю.

Твою историю? А я-то думала, ты рассказываешь мою историю.

Твоя история – это моя история. А теперь, Бабуля, будь добра, помолчи, а не то мне придется попросить тебя уйти.

Попросить меня уйти? Да это просто смешно! Какую такую историю ты можешь рассказать без меня? А ну, ответь.

Ну, по крайней мере историю, у которой есть конец. Немного успокойся и дай мне рассказать, что было дальше. Мы с тобой были в доме Эксалтасион, помнишь?

Помню ли я? Да вот уже столько лет я тщетно пытаюсь забыть.

Женщина Эксалтасион сделала Дедулю своей игрушкой, но это не принесло ей особого удовлетворения.

– Не стоит начинать того, что не можешь закончить, – сказала Эксалтасион. – Дело в том, что вы, смазливые мужчины, не умеете любить. Вы способны лишь трахаться.

– Ну тогда научи меня, – сказал Нарсисо.

– ¡Ay! Небо мое, не будь дураком. Чтобы заниматься любовью, нужно вот это, – сказала она и похлопала себя по тому месту, где у нее было сердце. – А такому не научишь.

Не важно, было это любовью или нет, Эксалтасион Хенестроса lo salpicó[295]. То есть его сердце было разбито на миллион песчаных мух, подобных тем, что живут на песчаных пляжах места под названием Санта-Матео-дель-Мар.