Он зыркнул хмуро, но явно уже остывал и ничего не ответил, зато позвонил по внутренней связи какому-то Биллу и велел ему приходить. Я насторожился, предпочёл бы сначала наладить контакт с одним человеком, а только потом подключать к этому делу других, да и нехорошее подозрение мучило: вдруг этот неизвестный мне Уильям — палач и примется за моё бренное, хотя теперь и не очень, тело, чтобы добраться сквозь него до души или, если судить точнее, до моих знаний. Про душу я и сам наверняка не знал, осталась она на месте или слилась в пространство за ненадобностью.
Впрочем, страхи пока не сбылись. Явившийся по вызову человек оказался тщедушным юношей, упакованным в костюм из пластика, а вместо клещей и дыбы в руках его посверкивал яркий подносик со шприцами и другими больничного вида премудростями. Лаборант явился за анализами? Так и оказалось.
Гессе отошёл в сторону и уселся верхом на один из стульев, хмуро сложил руки на спинке, а сверху примостил подбородок, явно делая вид, что он никаким краем в происходящем не участвует. У меня немедленно возникли законные подозрения.
— А как я вам в баночку пописаю? Будете штаны снимать?
Ответил юноша:
— Пробы из прямой кишки и мочевого пузыря взяли катетерами пока вы были без сознания.
Я целомудренно закатил глаза:
— Какой ужас! Так все уже видели мои прелести? Сомневаюсь, впрочем, что вас можно поздравить с солидным уловом.
На самом деле кое-какие выделения у нас бывают, но скудные и очень редко. Юноша немного покраснел, а Гессе лишь усмехнулся, как видно решив для себя, что мои фривольные шуточки ему не опасны. Сущее дитя он был, самоуверенное и оттого особенно пригодное для целенаправленной обработки. Оба, впрочем, друг друга стоили.
Кровь удалось взять из вены без особого труда, но как выяснилось, этим задача лаборанта не ограничивалась. Я сообразил в чём дело, да и то не сразу, когда он в явном замешательстве уставился на мой пах.
Если Билл уже пользовался катетером, то повторение того же самого вряд ли грозило ввергнуть его в ступор. Значит, ему требовалась ещё одна жидкость, которую способно было поставить моё тело. Тут бы и устрашиться, но меня разобрало веселье, да такое, что удержаться не смог и захохотал в голос, согнувшись в кресле, сколько позволяло моё скованное положение. Давно я не попадал в такую нелепую задницу.
— Ребята, как вы себе это представляете? — спросил я, ввертывая отдельные слова в краткие перерывы между приступами смеха. — Дайте хоть картинки какие-нибудь, потому что маловероятно, что у меня встанет на кого-то из вас. Нет, я ничего не имею против самого процесса: если вам требуется моё семя, и вы твёрдо надеетесь что-то им засеять, то старайтесь во славу карантина, но как мы это провернём технически?
Билл пылал уже пунцово, теперь он ещё меньше чем в начале рвался приступить к делу, да и вряд ли представлял порядок действий. Гессе же, заразившись моим весельем, ухмыльнулся, причём вполне сочувственно.
— Ладно, — сказал он добродушно. — Шедевров не обещаю, что есть, то есть, но в одном ты прав: выкручиваться как-то надо. Сейчас принесу тебе журнальчик, отстегну одну конечность, продумай пока: правую или левую и делай всё сам. Мы честно отвернёмся.
План показался мне вполне приемлемым, и я лишь кивнул, отдыхая после приступа хорошего настроения, когда ситуация изменилась я бы сказал кардинальным образом, потому что дверь в очередной раз отъехала в сторону и на пороге комнаты появилась та самая девица, которую я видел в баре.
Небольшой у них видно, десант, раз мелькают в поле моего зрения одни и те же лица — решил я, но вообще появление этой особы меня здорово насторожило, возможно и напугало слегка. Я глянул на Гессе, чтобы оценить его реакцию, и ощутил схожий с моим букет давней устоявшейся неприязни. Недолюбливал мой приятель девицу. То ли она была выше рангом и командовала им, то ли не давала, когда он просил, но тепла между ними я не обнаружил.
Сам тоже с женщинами предпочитал общаться исключительно в постели, да и то изредка. Лишней жадностью к этому делу не грешил, а в быту и работе держаться подальше. Не только потому, что не доверял и плохо улавливал их логику и контуры поведения, скорее всего неприятие имело более глубокие корни. Как я уже говорил, изменения настигали только мужчин, женщины не становились вампирами никогда, и эта устоявшаяся закономерность пробуждала не то чтобы обиду, хотя и обиду, наверное, тоже. Грустную неуверенность в собственной нужности судьбе. Сила и долголетие выглядели, конечно, крупными козырями, но главная потребность всего живого — размножаться, передать грядущим поколениям свои гены оставалась неудовлетворённой. Произошедшие в организме изменения начисто лишили нас шанса продолжить род. Становясь вампиром, каждый приобретал сопутствующую стерильность. С веками мы привыкли к неполноценности, отчасти смирились. Странный крен принципа равноправия не столько провоцировал гнев, сколько упрямо досаждал примерно, как гвоздь в ботинке.
