— Тоже опыт, — произнёс с отвращением и горечью, а потом отстегнул от кресла мои ноги и жестом велел идти вперёд. — Не обольщайся Алисиными милостями, они недолговечны и ненадёжны. Не знаю и не хочу знать, зачем она это сделала, только тебе от этого бонусов не перепадёт.
— Ну и ладно, — сказал я не без облегчения. Я и не хотел.
Гессе сурово указал на дверь. Вскоре я ожидаемо оказался в той же комнатушке, где пришёл в себя, только теперь в ней прибавилось мебели, если можно так назвать аналогичную моей полку у противоположной стены. На миг меня накрыло ужасное подозрение, что Гессе намерен жить здесь же, неустанно надоедая мне круглые сутки, изо дня в день, но потом я сообразил, что лишь такую непритязательную койку стенное оборудование позволяло закрепить без предварительного переустройства. Видимо человек намеревался допросить меня с большими удобствами, чем делал это прежде. Так и оказалось.
Мы сели друг напротив друга, и он приступил. Вопросы посыпались на меня рядами и шеренгами, чёткие выверенные и произнесённые без запинки. Наверняка человек подготовился заранее и всё продумал, но я ведь тоже голову в сторону не откладывал и всё это время, притворяясь беспечным пофигистом, неустанно обмозговывал логику своего вынужденного поведения и объём информации, которой допустимо было поделиться.
Я ведь вовсе не милый дружелюбный вчерашний человек, а самый обычный для нашего мира старый вампир, налитый надменностью как прыщ гноем, просто обстоятельства сейчас требовали общительности, а не высокомерия. Прежде чем узнать что-то полезное, находясь в таком странном месте, следовало проявить добрую волю и поделиться сведениями самому. Тем более, что всё мной сообщаемое не являлось секретом. Сведения лежали почти что в открытом доступе. Понятно же, что мы не теряли времени даром и успели кое-что узнать о себе и других за века, прошедшие с момента первого изменения. Зачем опровергать очевидное?
Полагаю, моя словоохотливость насторожила Гессе, он выслушивал ответы с таким видом, словно подозревал меня в саркастичности, но постепенно он расслабился, и я ощущал лишь подлинный интерес к происходящему. Смешно сказать, но этому человеку действительно любопытно было вникнуть в проблему, которую скорее следовало считать общей, чем исключительно нашей.
Я пространно рассуждал о многочисленных попытках понять собственную суть, о методиках, которые для этого использовали о неудачах и поражениях и совсем мало о победах. Когда топишь истину в ворохе слов, всегда полезно делать вид, что она сама там утонула, а барахтанье так, не в счёт.
Короче говоря, мы мило провели ближайшие пару часов и если кто охрип и устал от происходящего, то совершенно точно не я. Гессе выглядел измученным, и я произнёс сочувственно, когда он умолк в очередной раз:
— Может быть, дашь себе и мне отдохнуть? Всем надо как-то подкреплять силы, а я от вас, как ты сам мне сообщил, никуда теперь не уйду.
— Намекаешь, что хочешь жрать?
Ну в этом мы были солидарны, голодное урчание его живота услышал бы и глухой человек.
— Так, если не кормить, то ведь и на анализы меня не хватит, — сказал я примирительно.
— А глюкозой или физраствором ты не обойдёшься?
— Увы, — покачал я головой так, словно подлинно сожалел о собственном несовершенстве.
На самом-то деле вовсе нет. Я мог кормиться, не убивая, и полагал этот момент достаточной уступкой человеческому ханжеству. Мнение людей по данному поводу не волновало никогда. В любом случае отказывать голодному вампиру в скромной порции крови было жестоко с их стороны. И недальновидно.
— Хорошо, — сказал Гессе хмуро.
Он ушёл, не забыв запереть дверь, и вскоре вернулся с опять-таки знакомым лицом. Я сразу узнал парнишку, с которым, якобы, ссорилась Алиса в том далёком сейчас баре. Меня, признаться, удивило, что они намерены кормить вампира кем-то из своих, а не натаскать людей из трущоб, но вполне вероятно, что просто не успели тут толком освоиться и не знали где что почём и при этом плохо лежит. Я возражать и не подумал, подтащил человека ближе и усадил рядом с собой.
Он вздрагивал и держался напряжённо, хотя при этом выказывал неприкрытую решимость стерпеть издевательство и выйти из него с честью. Я приобнял за плечи, уткнулся носом в шею, втягивая сочные аромат здорового человека. Голод неуверенно шевельнулся внутри, притих, потом опять дал о себе знать, словно проверяя на прочность нас обоих.
Я прислушивался к знакомым ощущениям несомненных перемен и одновременно разглядывал Гессе, столбиком застывшего на лавке. Здоровяк был напряжён как сжатая пружина. Наверняка он счёл своим долгом проконтролировать кормление, обеспечить безопасность своему товарищу, но угадывал я за его упрямой готовностью и почти непристойное любопытство.
— Подглядываешь? — спросил я, лизнув одновременно тёплую шею — вполне чистую и то хлеб.
— Обязан! — отрубил он в ответ.
— А ведь это интимнее даже секса, — продолжал я нести вздор. — Тихое уединение, подобное творческому акту.
Он не поддался на провокацию.
