У меня была подруга детства, с которой мы вместе выросли в коммуналке, Лиля Норбер. Она взялась мне перепечатать. Она была профессиональная стенографистка-машинистка высокого уровня, и она была как раз в это время в отпуске. Она мне в пяти экземплярах перепечатала всю мою рукопись. Вообще это рукописью можно назвать с натяжкой, потому что рукописных там было страниц пять, первые, в общем-то, страницы. А потом я всё писал на машинке. Но машинка моя была с мелким шрифтом, и было там много правки. И потом нужны были экземпляры. Таким образом, перепечатала она в пяти экземплярах примерно три четверти книги, и оставалось ещё 150 страниц. Но у неё кончился отпуск. И тогда эти 150 страниц мы с Зиной пополам разделили, сели и допечатали на двух машинках.
После того как всё это было перепечатано, мы решили сделать фотокопию. Я переснял всю книгу, получилось несколько плёнок с этими фотографиями: на каждом кадре было по две страницы, как разворот. И мы решили, что эту книгу надо обезопасить, т. е. вывезти за границу. А мы как раз собирались ехать в Германию. Я тогда накрутил эти плёнки на бобину, сверху накрутил плёнку неснятую, непроявленную. И запаковал в фирменную банку от семнадцатиметровой плёнки ГДРовской. И взял эту плёнку с собой. И взял, кроме того, 400 или 500 листов бумаги, и мы приехали в Берлин. Я решил отдать в какую-нибудь мастерскую, чтоб там мне напечатали. Оказалось, что это, во-первых, очень дорого, во-вторых, очень долго. А времени у нас было не много. Тогда мой коллега и друг Альфред Пасковьяк у себя дома за ночь в своей домашней лаборатории всё это отпечатал. Таким образом, получился первый фотокопийный экземпляр. Плёнку я отдал не сохранение Карлуше моему, а Эрвину дал читать этот текст. Мы как раз поехали в дом творчества, там он его читал. Мы потом его разбирали. А когда вернулись из дома творчества, отдали этот экземпляр Карелу. Кроме этого, конечно, эту книгу прочитало примерно 150 человек. Не приняли её человек двенадцать, как мне помнится, в основном это были технари. Многие мне говорили, что они за меня боятся, кабы со мной что не случилось. Но, слава Богу, всё уже шло на помягчение режима, потом появился Горбачёв, пошла перестройка. Но до этого у меня были, конечно, какие-то с ней перипетии, я тыкался с ней в издательства, но это отдельный разговор. Это долгое дело. И там мне писали рецензии. Но первую рецензию, очень весёлую и смешную, выдала наша приятельница жена моего однополчанина Юрки Сутулы Валя. Она написала очень смешную рецензию, но очень милую. Ну а потом мне писали рецензии вот эти рецензенты в издательствах. Их было несколько, этих рецензий. Они были разные. Алексей Иванович Кондратович написал, но это нужно отдельно разбирать. Там он сказал, что надо мной нависает тень Булгакова, чем это кончилось, я упоминал выше.
Кроме того, были другие рецензии. Была очень подлая рецензия Андрея Туркова, где он выдал моего прототипа, хотя никто его за язык не тянул. Вообще это отдельно надо говорить об этой рецензии.
Так же была рецензия одного очень симпатичного парня, Морозов Саша его звали, из издательства «Советский писатель». Он очень хорошо положительно написал, потом всем нахваливал мой роман и давал почитать. Но он в конце написал, что его не надо сейчас печатать, потому что автор должен разобраться, в каком жанре он работает. Я с ним встретился, пришёл к нему домой, хорошо посидели. Жена у него очень милая, как раз она тоже с восторгом роман прочитала. Я ему объяснил, что этому жанру уже 2000 лет. Как же он не знает такой простой жанр. Тогда он сказал: – «Ты давай снова сдай, сделай вид, что ты внёс поправки, а я напишу положительную рецензию». Я сказал: – «Саша, не будем возиться с этим, потому что всё равно сейчас не напечатают». И мы это дело бросили.
И ещё была очень пакостная рецензия – это такой Эрнст Сафонов написал, по моему, он из той софроновской компашки и прочих всех этих деятелей. О том, что он написал, я сказал где-то в моём эссе «О роли козы в литературе». Там были очень интересные вещи. Так что ты, Сережа, посмотри в этом эссе, Ты там найдёшь про этого Сафонова, и что он про меня написал, и что из этого получилось.
А вообще необходимо сделать какую-то вот работу, где бы я описал, что происходило потом с этой книгой. И всякие очень интересные коллизии с этим возникали. Люди по-разному расценивали. Например, очень высоко оценили Стругацкие. Я дал Аркадию на один месяц почитать. Он мне позвонил дня через четыре, ночью. Говорит: «Старик! Какой месяц, я уже прочитал, это мощно, мощно!» Начал говорить хорошие вещи. Ну, это у меня записано в блокноте, что он говорил. Потом прочёл Борис, ему тоже понравилось. Он сказал, что это литература, хотя сейчас нет литературы, но это литература. Но он не мог понять, почему я взял такую духовную, религиозную форму в этой книге. Ну, Аркадий ему объяснил, наверное. С Борисом я не встречался, а только с Аркадием.