Потом прошло много лет, это было начало 80-х годов. В Москве в Доме художника открывалась выставка фотографий Наппельбаума Моисея. Это организовал его сын Лев Михайлович (Моисеевич!!!). Лев Михалыч в миру, а вообще Лев Моисеевич Наппельбаум. Выставку открывали он и Зильберштейн. Зильберштейн был уже слабенький. Это было на балконе в Доме художника. Там стоял ряд кресел. После того как уставший Зильберштейн сел там в кресло, я подсел к нему в соседнее кресло и говорю: «Илья Самойлович! Меня десять лет мучает вопрос: в «Огоньке» была статья к юбилею Островского. Это Вы её написали?» Он говорит: – «Я, она у меня даже поименована». Ну, в смысле что я написал, а шла она за подписью Софронова, мало ли за чьими подписями когда-то шли мои вещи». Вот так вот. Таким образом я узнал историю этой самой статьи. В общем, опытному глазу сразу видно, где он, а где не он. И вот эта «Красная рябина». Зина сказала: – «Да не может он такого написать! Это просто не его лексика и не чувство, ничего». Поэтому я эту песню перелопатил совершенно спокойненько, и она получилась в таком виде.
На стр, 495 идёт речь, как одного молодого режиссёра заставили ставить его драматический «Ураган». Но, по-моему, речь шла не о спектакле «Ураган». Это был спектакль в филиале Малого театра. Мы ходили с Зиной. Кажется, этот спектакль назывался то ли «Эмигранты», то ли «Эмиграция» тоже Отпетова. Мы же всё его ходили смотреть. И там, в театре ходил такой молодой режиссёр, такой унылый, и действительно оказалось, что его, в общем, заставили поставить, и он поэтому говорит: «Коллеги надо мной изгаляются, называют мою постановку «Дело Бейлиса», хотя фамилия у меня Дрейфус». На самом деле фамилия этого режиссёра была Бейлис, имя я не помню. Он был молодой парень, ходил там по этому самому вестибюлю в джинсовом костюме И всё вслушивался, что люди говорят об этом спектакле. Но, видно, у него на душе было кисло.
В конце рецензии стоит крестик, и Отпетов никак не мог вспомнить, что это ему напоминает. На самом деле этот крестик – это подпись. И те крестики, которые когда-то проставляла Маруся. Когда её спрашивали, она ставила крестики. Так вот этот крестик – знак того, что это написала Маруся, про которую там и мелькнуло, что она филолог. И она, послушав эту поэму, поняла, в чём дело. И она проделала всю эту работу, которую проделали мы с Зиной. И она написала, и потом, когда отпетовская свора пытались разузнать, что и как, кто мог это сделать, то ходили по театрам, и им говорили, что приходила какая-то девица. Так вот, эта девица была Маруся, и ни кто иной. И написано это Марусей и Маруся совершенно не случайно поэтому в этой книге вместе с её катастрофой. Она в этой книге совершенно не случайная, а очень важный персонаж.
Вот, в общем-то, и весь комментарий к роману. Остаётся только добавить, что на последней странице у меня написано: «Продолжение следует?». И поставлен знак вопроса. Меня упрекнул Кондратович, который написал рецензию на этот роман, в том, что он игривый что ли – знак вопроса, или что-то в этом духе. Ничего он не игривый. Просто я не знал, смогу ли я продолжить и написать вторую и третью книги, которые как я говорил, были запланированы и даже расписаны по главам. А потом всё это дело прекратилось, потому что я, как пишу в одном из своих эссе, по-моему, в «А + Б» про Ахматову и Булгакова, о том, что рецензент сказал – надо мной нависает тень Булгакова. Что подвигло меня писать второе вступление ко второй книге Отпетова. И я начал писать. Решил сделать ещё одно вступление – булгаковское и посмотреть, почему надо мной нависает тень Булгакова. Булгаковым я тоже немножко увлекался, читал, но не занимался специально. Но как только я к нему прикоснулся немножко поближе, то он меня ухватил за шкирку, и всё… И больше он меня не отпускал. Дальше у меня пошёл только Булгаков, занимался я только Булгаковым. Решил плюнуть на этого Отпетова, и ничего не продолжил.
Но частично написана история, что происходило с этим моим романом дальше. С этой частью. Я найду. Там страниц двести. Это, наверное, надо продолжить и сказать, как это происходило и чем всё это кончилось. Вот что касается моих комментариев, Серёжа. Вот тебе одному я это посвящаю и отдаю. Дальше я тебе что-нибудь сейчас наговорю, но это потом. Сейчас я должен отдохнуть.
Продолжаю на следующий день. Вчера было 13 декабря, сегодня 14 декабря. Таким образом, я немного передохнул. Так вот, я хотел рассказать, что когда я закончил роман и его надо было перепечатать, для этого нужна была машинистка, а в то время с машинистками было очень опасно – они продавали своих клиентов, своих авторов, таким образом был предан Лен Карпинский, который за свои сочинения пострадал, его таскали как диссидента и всё такое прочее. Это было очень опасно. Егор Яковлев предупредил меня: «Смотри, не влипни как Карпинский».