На стр, 467 идёт рассказ о других билетах, как их там сплавляли около театра, шла опера «Уркаган». На самом деле была такая его опера «Ураган». И всё, что тут описывается, абсолютно документально точно. И то, как толпами люди пытались продать билеты, как билеты всучали в школах, и как дети бегали по театру. Как их там ловили билетёрши, ловили и сажали на места, и как сидящая перед нами девчонка уснула. Всё это документально списано с нашего посещения этого спектакля. В этой самой опере были очень интересные арии: ария секретаря обкома, ария председателя колхоза, ария доярки – всё это было нечто ужасное. Мы, конечно, ржали, и выдержать это было нелегко.
Софронов, видимо, так боялся разоблачения своего происхождения и чтоб не узнали про его папашку, что у него во многих пьесах как раз эта тема проходит как защитительная… У меня вот здесь сказано и показана вся его эта возня, вокруг этого точно здесь оценивается. И самое интересное, что тут в конце я говорю о его пьесе «Судья-ищейка». На самом деле у него была пьеса «Судьба-индейка», где что-то тоже в этом духе всё было, но я немножко перетолковываю по-другому, а в принципе это так и есть.
475. Здесь идёт разговор – штука для штуки, штука как искусство на языке свентов. Это поляки. Свента – это Святая Польша, Свента Посполита. На языке свентов – это значит на языке поляков. Это штука для штуки. Мне очень даже понравилось: в Варшаве иду и вижу – написано: – Министерство культуры и штуки. Это значит Министерство культуры и искусства.
Стр. 478. Тут опять идёт речь о театре на Обрате. И что здесь любимец руководства и публики Заливохо-Грицко – это Николай Гриценко, который там в пьесах нашего героя в подпитии откалывал неимоверные номера, рушился на колени, в общем, валял дурака на дневных спектаклях, когда начальства в театре не было, или в тех отделениях, когда начальство уходило домой. Они просто издевались над этими пьесами – «Стряпухой» и другими. Это мне рассказывали сами люди из театра.
Стр. 484. Вот тут внизу стишок: «Мне как-то поведал восточный факир» … и т. д. Этот стишок – я его придумал по канве, которую мне рассказал Кондратович Алексей Иванович, который был у Твардовского заместителем в «Новом мире», пока его не разгромили, и тогда его тоже вышибли, целая история была. Так он рассказывал, как они как-то гуляли с Твардовским, шли по улице Горького. И тут около переулочка продавали книжечки. Твардовский подошёл и купил какую-то книжечку Софронова. И они начали над ним смеяться. Он открыл и прочитал в этой книжке:
Они начали над этим ржать, и Твардовский говорит: «Это что, надо было ехать в Индию, чтобы узнать, что в жизни есть много сложных вопросов?». Они стали смеяться и над Твардовским, что он книжку купил, и тогда Твардовский швырнул эту книжку в какую-то подворотню. Вот подоплёка этого стишка у меня в книге.
Стр. 486, 487. Речь идёт о песне или стихах «Ах, эта красная рябина». Мы её прочитали. Это не его песня. Это ему кто-то перелопатил или какую-то его примитивную вещь переделал, потому что это написано совершенно не его лексикой, не в его духе. Он такие вещи написать не мог, о чем свидетельствует следующий случай.
Чтобы написать эту книгу, мы изучали его, так называемое, творчество. Это был, конечно, сизифов труд, жуткая совершенно работа была. Я взял на себя читать его пятитомник – пьесы там, стихи. А Зина взялась читать его статьи, которые он печатал в «Огоньке». Она читала, читала и вдруг говорит: «Слушай, вот эта статья, это не Софронова статья. Он не мог это написать, в его языке нет таких слов». Эта статья была посвящена юбилею великого драматурга Александра Островского. И я тоже подумал, что не мог же он написать такую статью. Думаю, что же делать? Пошёл к девкам в отдел проверки. Говорю: «Девки, кто автор этой статьи? Это же не Софонов. А кто автор этой статьи?». Они говорят, что это Илья Самойлович Зильберштейн. Это был такой искусствовед и собиратель нашей культуры и проч. Он привез огромное количество материалов из Франции: ему все выдавали эти материалы, отдавали картины, рисунки, рукописи. Он открыл в Москве Музей частных (личных) коллекций. Он был очень известен. И в это время в «Огоньке» шли его парижские записи о том, как он всё это находил. Это называлось – «Парижские находки». И печаталось это зелёной улицей, потому что он за Софронова написал эту статью. И когда в секретариате хотели что-то сократить у этого Зильберштейна, Софронов их вызвал и сказал, чтобы они не трогали ни строчки, не прикасались к Зильберштейну и т. д. Т. е. я тебе, ты мне.