Молодая женщина вышла и спустилась на линию железной дороги. Жандармам в качестве ближайшей приметы матвеевой квартиры, если бы они стали расспрашивать дорогу к ней, обязательно должны были указать на находившуюся в этом районе станицы будку. От будки шел накатанный проселочный путь и к квартире Матвеевой матери и к домику тенора, но только квартира Матвея была ближе к реке и ниже линии железной дороги, а дом тенора выше ее.
Нюра в тени будки остановилась, ожидая появления жандармов.
Установился ясный лунный вечер. Далеко по полотну линии блестели полосы рельс, ниже сверкала река, а над линией обрывистые бугры тонули в тенях домиков, дворов и казачьих садов, покрывавшихся первой весенней листвой.
Во всей станице не слышно было никакого шума, кроме лая нескольких собак. Только в окошке будочника светился огонек, да маячил вдали по направлению к городу зеленый фонарь предстанционного диска.
Целой вереницей жандармы приблизились к будке и замедлили шаг.
В это время из тени переулка вышла, сдерживая волнение, Нюра, тихо направившаяся к полотну дороги.
— Вот и будка, — сказал один из вахмистров, оглядывая окрестность.
— Эй, тетка, постой! — воскликнул другой.
Этого только и нужно было Нюре.
Она повернулась.
— Где тут живет мастеровой Матвей Юсаков?
Вышло все именно так, как рассчитали Качемов и Айзман. Жандармы, не спросив жителей, не могли найти квартиры Матвея.
— А на что он вам? Я его сестра, его нет дома. Я его и жду здесь целый вечер.
— Ты его сестра? — удивился жандармский офицер.— А ну, веди нас домой.
— Брата нет дома сейчас.
— Веди, не разговаривай. Знаем, что его нет дома... Достукался ваш братец, теперь не дождетесь вы его, пока не издохнет.
— Мой брат не мешает никому жить, зачем же ему издыхать, если вы с добрым делом его ищите.
— Веди, веди, не разговаривай. Тоже, должно-быть, такая же шкура.
— Мерзавцы, вы не смеете оскорблять меня.
Жандармы очутились перед квартирой.
Нюра вскочила во двор. Двое жандармов ринулись за ней во главе с офицером.
— Апрасюк, позови понятых; соседей.
— Слушаю, ваше благородие!
Как только жандармы, миновав чулан, очутились в покрытой чистыми ряднами светелке теноровой квартиры, Максимовна, взглянув на них, разразилась слезами, судорожным хлипом и причитаниями.
— Ой чуяло ж мое сердце, чуяло...— И она упала на диван, на котором лежало смоченное уже и без того ее слезами шитье.
Нюра метнулась успокаивать мать.
Естественней этой обычной для жандармов при обысках в рабочих семьях картины ничего нельзя было придумать.
Вошли двое понятых казаков, перепуганных важностью того государственного дела, для которого всесильные жандармы заставили их оставить свои лежанки.
Ошеломленные, они наблюдали всю процедуру обыска, отвечая на замечания и брань вахмистров и офицера только невразумительными междометиями и поддакивающим мычанием.
Жандармы бесповоротно были введены в заблуждение, так как только из отобранного у Матвея случайного письма они узнали, что он живет в Гниловской станице, «вблизи Троицкой церкви», совершенно упустив первое дело, по которому Матвей привлекался раньше.
Обыск продолжался часа два. Удивило обыскивавшего офицера отсутствие каких бы то ни было обывательских вещей, обычно находимых у неблагонадежных лиц. Не было ни излюбленных рабочими открыток, ни Павленковского словаря, и только несколько Нюриных книг убеждали, что. тут живут не неграмотные люди.
— Где документы вашего брата? — спрашивал офицер Нюру, успев во время обыска убедиться в некоторой интеллигентности отстаивающей достоинство семьи женщины.
— Никаких документов я у него не видела. Они в заводе.
Плакавшую Максимовну жандармы не спрашивали. С первых же их слов ясно стало, что Матвей находится в их руках и это убивало старую женщину.
Тем больше было раздражение жандармов, когда ни в печах, ни в углах, ни в погребе, ни под крыльцом на дворе, нигде ничего подозрительного они не нашли.
Наконец, протокол был составлен, понятых жандармы отпустили. Офицер дал распоряжение на другой день Нюре притти в жандармское управление.
Еще горше заплакала мать, глядя на произведенный охранниками погром, а молодая женщина, опустив потемневшие глаза, села и тяжело задумалась, не обращая внимания на то, что ночь уже близилась к концу, и в стеклянной лампе начал потрескивать высыхающий без керосина фитиль.
Друзья Матвея, между тем, кончили свою работу даже прежде, чем жандармы приступили к обыску.
Сигизмунд указал товарищам место нахождения тюка литературы. Он вскарабкался с Качемовым и Семеном Айзманом на чердак казачьего дома. Дом этот принадлежал казаку рыбаку, проживавшему поблизости. На чердаке с давних времен валялся целый склад негодных рыбацких принадлежностей и между ними лежала порваная волокуша — сеть, при помощи которой ловят рыбу, перегораживая сразу всю реку. В комьях этой волокуши и лежало тяжелое, пуда в два, заделанное в мешковину сокровище Матвея.
Мастеровые извлекли его из-под сетей.
— А что дальше будем делать с ним? — спросил Качемов.
— Повезем ко мне на квартиру, — сказал Семен.
— Как повезем? — удивился, раскрыв глаза, Качемов.
