Совершенно невежественные владыки станичных юртов, коннозаводчики и помещики, вскормленные, вспоенные и чинами пожалованные без какого бы то ни было усилия со своей стороны, они знать не знали и ведать не ведали о том, что может быть на свете кроме станичного раздолья другая жизнь, требующая и ежедневной борьбы за существование, и хотя бы проблеска мысли не в сторону паев, коней, быков и полного живота каймаку6), а в сторону общечеловеческих вопросов.
Для них вся мудрость этих последних заключалась в верности устоям дедовских порядков и преданности возглавляемому царем начальству.
Все остальное было не про них писано.
Жизнь горожан, вообще, была для них чуждым явлением. Они еще готовы были понять людей, которые в городе заводят свои дела, богатеют, делаются хозяевами и воротилами. Что же касается неимеющих ничего за душой рабочих, то для них это была прощалыжная чернь, от которой естественно ждать не только такой пакости, как уличное буйство, а еще чего-нибудь и почище.
С таким предубеждением против группы рабочих должны были сидеть их судьи. Они заранее чувствовали себя людьми совершенно другого мира. И поэтому они так деревянно сидели, не понимая ни синь-пороха в том, что из себя действительно представляют подсудимые. Напрасно адвокаты, мужественно боровшиеся против обвинения пытались настроить их в пользу подсудимых. Их слова отскакивали от судей, как горох от стены. Защитники для них были «жидовским кагалом». «Жидам больше всего пользы-то и будет от ослабления царского престола. Вот они и стараются». Так объяснял себе суд страстное поведение адвокатов.
И забронированные отсутствием мысли и чувства черноземные старшины еще более деревянели, не поддаваясь никакому воздействию.
Если бы не руководство этим бездушным составом свыше, воплотившееся в лице генерала, столпы казачества не пощадили бы никого из подсудимых.
Матвей лучше чем кто либо другой с одного взгляда уяснил себе характер своих судей.
Затем он стал следить за течением процесса.
Немедленно же по сообщении председателям суда постановления совещания, на основании которого был назначен военный суд, от имени защитников выступил с коллективным протестом против незаконности этого постановления московский адвокат Ратнер.
Председатель ответил ему короткой репликой.
Защитники не успокоились, и с поддержкой протеста поднялся харьковский присяжный поверенный Рапп.
Когда председатель и его остановил, не дав ему договорить своих соображений, поднялся и заговорил с львиной дерзостью столичный адвокат Мандельштам, а затем заволновались остальные защитники.
Это была первая схватка двух представленных на суде сил, — чинящего расправу суда, с одной стороны, и либералов, мечтающих даже здесь добиться хотя бы крупицы правосудия — с другой.
Защита выступила со всем великолепием пользовавшихся популярностью во всей России имен и сознанием героизма и спасительности для страны того дела, которое привело революционеров на скамью подсудимых.
У судей, кроме постановления их начальства и классовой ненависти к осмелившимся бунтовать рабочим, ничего не было.
Но в их распоряжении были шпалеры казачьих команд, тюрьмы, всякому их шагу было обеспечено одобрение со стороны всей самодержавной власти.
И потому страдавший гемороем, отживающий свой век генерал должен был восторжествовать победу.
После первых же его холодных реплик и угрозы вывести защитника из зала суда, если он не прекратит возражений, вспыльчивый грузин адвокат князь Андроников истерично зарыдал, упав головой на свой столик, остальные защитники растерянно смолкли.
В публике уже начались всхлипывания, в суде установилось жуткое молчание.
Началось обычное течение судебной процедуры: чтение обвинительного акта, допрос подсудимых, а затем допрос свидетелей.
* *
*
Против Матвея, кроме показаний того самого сыщика, который, опознав его на улице, арестовал, никаких других материалов, уличающих его участие в демонстрации, не было. Однако, чтобы поддержать бодрость в других товарищах, Матвей решил держаться на суде открыто и решительно. Поэтому когда председатель, задав стереотипный вопрос о виновности, остановился на нем взглядом, Матвей не колебался. Он встал и четко произнес:
— В демонстрации я участвовал, но преступлением это не считаю и считать не буду.
На мгновение он смолк и добавил:
— Считаю, что то, что здесь делается, есть расправа над нами, а не суд.
Судьи задвигались в креслах, председатель топнул ногою и закашлялся, захлебнувшись злобным окриком.
Матвей сел на скамью.
Приблизительно так же ответили Колосков, Браиловский, Столкарц и почти все остальные товарищи.
Беспомощный десятник цементного завода Куксин, чувствовавший, что он гибнет, не зная за собой никакой вины, поднялся, когда дошла очередь до него, взволнованно дернул один и другой раз нижней челюстью, ловя сухим ртом воздух, а затем сдержав кое-как в горле какой-то комок, выговорил хрипло:
— Не был нигде! Не виноват!
Потом он сел и скрипнул зубами, чтобы не расплакаться.
Николай Полтава, отвечая, стал по-военному.
— Вы служили в солдатах? — заинтересовался им председатель.
— Так точно!
