Тощенький, слащавенький человек в генеральских погонах и мундире, все время суда бесстрастно наблюдавший волнение защитников, почти не взглянувший на подсудимых и подсказывавший ответы шпионам, заговорил об исторической мощи монаршего престола и великой роли правопорядка, на который дерзнули посягнуть мнящие себя передовыми людьми отщепенцы общества.
Он, по его словам, понимал, что даже святейшие понятия, как религия, могут иметь своих хулителей безбожников. Тут дело не в недостатках, конечно, божества, а в безумии тех, кто возбуждает свою дерзкую мысль для критики провидения.
Так же точно и с теми политическими безумцами, которые пытаются выступить против правопорядка самодержавия, обеспечившего мощное развитие великого отечества. Дело не в недостатках управления этим отечеством, а в ограниченности мысли посягателей на существующий строй.
Ясно, к чему должно было привести это посягательство, и потому прокурор требовал девяти смертных казней, каторгу остальным и соглашался только на оправдание конфетчиц и двух рабочих, имена которых на суде почти не назывались.
Слащавая, сказанная тихим, с редкими повышениями, голосом речь, убила сразу всех подсудимых.
Заговорили защитники.
Но что из того, что рыкавший как лев Мандельштам, от негодующей речи которого дрожала не только его мощная фигура, а сотрясались даже стены, вопиял о справедливости?
Судьи не дрогнули.
Что из того, что убедительнейшую аргументацию развел экспансивный и подвижной Рапп, давший историческое обоснование рабочему движению?
Мудрость истории не могла научить станичных староверов, признающих из всей истории одни дедовские заветы.
Что, наконец, из того, что Карякин, Левицкий, остальная полдюжина адвокатов вскрывали убийственную несостоятельность улик?
Судьба подсудимых была предрешена явным намерением правительства ужалить просыпавшихся рабочих зверским приговором.
Выслушав речи, суд удалился на совещание. Два часа подсудимые ждали в арестантской комнате. На дворе, несмотря на то, что наступила ночь, гудели толпы любопытных, которых возбудило всероссийское значение процесса. Даже конвойные казаки как-будто устали от длительной процедуры и ослабили нажим против охраняемых, делая передачи и допуская разговоры.
Наконец подсудимых вновь ввели в зал. Дверь суда теперь открыли для публичного оглашения приговора. И публика вместе с подсудимыми узнала: пятеро демонстрантов оправдано, Браиловский, Куксин и Колосков приговорены к смертной казни с ходатайством суда о помиловании, двое, и в их числе Матвей, приговорены к каторге, Полтава — в арестанские роты, Нагель — на вечное поселение в Сибирь, остальные — на большие или меньшие сроки в тюрьму.
Публика ахнула, кто-то упал в обморок.
Наэлектризованная приговором озверела вдруг команда.
— Пшел! Иди, не оборачивайся!
Осужденных повели из суда; расправа началась...
Матвей, у которого звенел в ушах смертный приговор трем его товарищам, не мог радоваться тому, что сам он каким-то чудом не попал в число приговоренных к повешению. Неужели их казнят? Как теперь смотреть в глаза этим трем смертникам? Безумие и ужас! Гнетущая безнадежность чего либо предпринять, чем бы то ни было изменить положение. Матвей шагал рядом с осужденными на смерть товарищами и не говорил ни слов ободрения, ни реплик возмущения, потому что все это не облегчало бы, как он чувствовал, состояние смертников, а раздражало бы только, еще больше угнетая их. И он молчал, вдумываясь в неизбежность еще бесконечно долгой, мучительной, борьбы за освобождение пролетариата от самовластия его угнетателей.
Демонстрация в Ростове оказалась не одиноким проявлением зревших в рабочем классе революционных стремлений. Почти одновременно с ней и почти такая же бурная демонстрация произошла в одном из крупнейших городов на Кавказе, а затем на промышленном юге одна за другой прогремели крупные стачки — в Харькове, Одессе, Николаеве и ряде других городов.
После этого, наступило время расправ с „зачинщиками“ всех этих одно с другим несвязанных выступлений рабочих и установилось некоторое затишье. Замеченные в причастности к стачкам и демонстрациям высылались в другие города под надзор местной полиции, но они сейчас же акклиматизировались, снова вступали в ряды организаций по месту своего нового жительства, и продолжали то дело, из-за которого оказались оторванными от семьи и прежней товарищеской среды.
Их деятельность, после первого вала массовых выступлений, ушла в невидимое подполье. Много сил и времени оказалось необходимым потратить еще на укрепление тех рядов, которые уже сформировались, но еще недостаточно спаялись и недостаточно прониклись сутью общих лозунгов революционной борьбы, смыслом всего движения в целом.
