Состоявшийся как раз в это время второй съезд партии облек лозунги и идеи этого целостного движения в плоть и кровь общих для всей партии решений, и хотя на нем самом наметилась уже трещина образовавшихся расхождений в партии, но до партийной массы эти расхождения пока не дошли, так как партийные инстанции действовали на массы чрез общепринятые решения.
Подпольная партийная пыль Айзманов, Христофоров, Сократов, Иван Ивановичей, Сабининых, Спартаков, и им же несть числа, получила объединяющую их в одно сообщество программу, устав, тактические резолюции и на своих собраниях, массовках, районах партийная масса впитывала и переваривала их.
Так прошло несколько месяцев, кончился еще один год, наступил следующий.
Первые его месяцы принесли с собой объявление войны.
Айзман и Илья Сабинин в качестве районщиков так втянулись в повседневную конспираторскую работу организации кружков, созыва массовок, распределения и собирания литературы, устройства сборов, разыскивания явочных квартир, что война с японцам, пустившими будто бы вдруг ни с того ни с сего несколько наших военных судов ко дну, показалась подпольщикам каким-то не имеющим отношения к их деятельности событием.
Но руководивший уже районом вместо Христофора интеллигентный опытный комитетчик Емельян отнесся к этому иначе и побудил в ближайшее же время созвать посвященную вопросу о войне массовку.
Кроме этого комитет выпустил прокламацию.
Как на массовке, так и в прокламации разъяснялся авантюристический характер войны со стороны русского самодержавного правительства; рабочие предупреждались против затемнения их классового сознания патриотическим угаром и призывались к укреплению своей социал-демократической организации.
Война дала повод к попытке организованного выступления также и верноподданических групп цензовых горожан.
Немедленно после объявления войны в клубе городского купеческого собрания произошло собрание именитых граждан, на котором выступали с речами градоначальник, городской голова, гласный Сапрыкин, владелец табачной фабрики, собственник кожевенного завода Щербаков и архиерей, а через два дня после этого был устроен крестный ход с участием учащихся средних учебных заведений и толпы горожан, возглавлявшейся настойчиво тем же Сапрыкиным.
Этот крестный ход к памятнику, возле которого было произнесено несколько речей на тему „шапками закидаем“, был так далек и чужд для большинства рабочих, что районщики его даже не заметили. Им было не до того.
Как только началась война, сейчас же среди мастеровых по цехам был объявлен набор добровольцев, желающих ехать работать на Сибирской железной дороге. Таким добровольцам железнодорожное начальство обещало высокую заработную плату, давало бесплатный проезд и сулило всякие выгоды. Некоторые рабочие соблазнились и вскоре выбыли из мастерских. Некоторая часть мастеровых, кроме того, была мобилизована. Пришлось отправляться на фронт строгальщику Цесарке, молотобойцу Трынкину, кузнецу Учужанину, выбыло и несколько организованных товарищей.
Временно, как ни безразличны в массе были рабочие к войне, все же и у них проявилось патриотическое настроение.
Качемов и сделавшийся почти совершенно больным Сигизмунд грызлись на этот счет с кузнецами, воспитанники Соколова и Айзмана вели из-за этого борьбу в сборном цехе, Петька Музыкант воевал в котельном. Новички члены организации не отставали в разоблачении антипролетарского характера патриотических взглядов.
Старший Сабинин, более осмотрительный по характеру, чем его брат, и менее требовательный, удовлетворялся тем, что подпольная деятельность все же шла, заставляя жандармов все время быть на чеку и заниматься вынюхиванием и суетою при появлении прокламаций.
Но Анатолия Сабинина это не удовлетворяло. Благодаря угрюмой необщительности, сделавшейся с течением времени его отличительной чертой, новых знакомств он почти не заводил, прежние же его товарищи рассеивались.
Молчаливо он выполнял всякое поручение брата, Семена Айзмана, тех сообщников, которые изредка за чем-нибудь обращались к нему. Но все это его как-то не захватывало, и он томился.
Томился он, не давая сам себе в этом отчета, потому что при его восемнадцатилетнем возрасте ему стало совершенно необходимо разрядить душевную энергию в какой-нибудь встряске чувств.
Когда был объявлен набор добровольцев мастеровых в Сибирь, он хотел записаться также.
Илья решительно восстал против этого, заявляя, что им есть смысл ехать только вместе, а это остановило бы работу в цехе. Кроме того, нужно было и Сеньку довести до ума. Мальчик учился, а без них должен был бы погибнуть. Анатолий смирился.
Но настроение у него было такое, что он готов был бы поехать не только добровольцем на работу в Сибирь, а даже пойти на фронт, лишь бы попасть в какую-нибудь новую обстановку.
Не сделал он этого только потому, что товарищи должны были в таком случае оценить его поступок, как измену революционной деятельности.
Томясь и не находя исхода своему настроению, Анатолий один раз написал Матвею письмо:
