— Я Бебеля читала. Некоторые главы из „Женщины" могу не только воспроизвести, но и варьировать их, как захочу. Другого материала у меня тоже хватит...
— Ну, чего же тебе бояться? Такую пропагандистку, можно сказать, наши организаторы на руках будут носить с фабрики на фабрику. Великолепно! А что касается до моего ареста, то знаю...
И Семен пропел:
Кто-то мне судьбу предскажет
И какой — городовой
В одиночку путь укажет
И отправит на спокой...
Прервав пение он добавил:
— Завтра или послезавтра обделываю это дело и на днях ты дебютируешь в роли социал-демократической Сони Перовской.
— Сразу Перовская. Далеко нашей наседке до кукушки.
— Не далеко тому, кто открыл свою душу революции и идет в нее всем своим существом. Я ведь тебя, Кларочка, знаю. Какие у тебя еще мечты? Никаких! Может быть замуж не пойдешь даже, никакой франт тебя не полюбит. Но любить тебя будут за преданность революции. И я твой первый, самый горячий поклонник. Дай лобик, Клара. Ура, родная!
Семен нежно поцеловал сестру.
Клара, довольная настроением брата, тихо улыбнулась, ответила ему поцелуем и сказала:
— Ну, увидим, Сеня, что будет из нас... Хорошо, что и сейчас-то мы счастливее миллионов других людей. Покойной ночи.
— Покойной ночи!
Клара ушла спать в комнату вместе с Зосей.
* *
*
Семен Айзман передал Анатолию Сабинину о намерении Клары заняться пропагандой среди папиросниц.
Мастеровые посовещались о том, как лучше организовать это дело, и на другой день в обед они вместе заявились в табачную фабрику Асмолова. У Сабинина здесь были знакомые, которые больше всего могли помочь осуществить их намерение.
Они вызвали из машинного отделения слесаря, нескладного, сутуловатого, но заговорщически настроенного парня Козлова.
Товарищи посвятили его в цель своего прихода, спрашивая, как наиболее удобно собрать работниц.
Парень, поняв чего от него хотят, долго сопел, хмыкал, хватался за голову и нечленораздельными междометиями сам себя и товарищей убеждал в том, что это сделать можно и необходимо.
— Но как же? Бабы — это ведь нация! На массовку? Ни за что на свете: стирать им надо. В кружок? Лучше с кавалерами в Заречной погулять... А про социал-демократов слушать хотят, как пить дать, все до одной, потому что сами ждут не дождутся, как бы стачечку устроить. Вот если бы в обед, да в старой сортировке занятия с ними начать. Но там эти хвостошлепки танц-класс целый развели. Фу ты, чорт возьми, ничего не придумаешь!
— Да ты говори толком, при чем тут танц-класс? Можно что-нибудь сделать здесь или нельзя, — рассердился Анатолий.
- Как же нельзя, если б было можно! У нас есть комната, возле столовой, где раньше была сортировка. Сюда ходит, кто хочет. И посторонние приходят, приносят обед, и подруги, и ухажеры к папиросницам шляются. Сортировка пустая. Но сюда повадились девки; как только обед, вскакивают целой оравой и начинают прыгать — учатся танцовать. Вот и попробуй тут кружок устроить!
Сабинин, как и Семен, с нетерпением слушавший путанные объяснения товарища и решивший уже было что они зря пришли, вдруг заинтересовался, последними словами рабочего.
— Есть комната, — вспыльчиво сказал он, — можно организовать несколько кружков и. ты не знаешь, как вывесть танцы в твоей сортировке? Повесь над комнатой фонарь, вот и все... Тогда, что хочешь, то и делай в комнате. Для танцев уж не пойдут туда.
— Какой фонарь повесить?
— Не знаешь...— Сабинин многозначительно посмотрел на уставившегося на него взглядом Козлова...— На Сенной какие висят?
— Фонарь? Гы-гы-гы! Вот ловко придумал. Сейчас пойду, устрою им это. Завтра в обед можно приходить заниматься. Я соберу наших мастериц.
— Значит, слушай: завтра в обед сиди возле ворот, и жди меня. Если меня не будет и придет девушка интеллигентка и скажет, что хочет поступить в сортировочное отделение, рекомендует Сабинин — это пропагандистка и будет. А чтобы она тебя сразу увидела, ты одень фуражку козырьком назад, будто дурака валяешь.
— Хорошо.
Семен, непосвященный во все тайны жизни городских окраин и не понявший почему так быстро все устроилось из-за какой-то пустяковой вещи в виде фонаря, обратился к Анатолию.
— Какой фонарь он пошел вешать там, чтобы заставить комнату освободить?..
Анатолий усмехнулся.
— Он знает в чем дело. Это средство против девичьего легкомыслия. Валим в мастерские.
Товарищи отправились, спеша возвратиться в цеха.
Тем временем кривоногий Козлов орудовал возле столовки. Он откуда-то из машинного отделения притащил дворовый висячий фонарь. Стекла его он обклеил красной прозрачной бумагой, употреблявшейся для подкладки в „картузы“ табачных пачек.
Затем, приготовив лестницу, гвоздь и молоток, он улучил минуту, когда в коридоре столовой, где находилась и заброшенная комната, не было никого, кто ему мог бы помешать и прибил символический источник света над входом в комнату, где в самом деле несколько девиц под собственный напев разучивали фигуры кадрили.
На все это усердствовавшему с самым злоехидным рвением рабочему потребовалось не более двадцати минут.
