После этого он направился в столовку, разыскал одну и другую распропагандированных девиц и поручил им сделать остальное.
Те, узнав в чем дело, расхохотались от выдумки своих организаторов и быстро направились к танцующим.
Они фыркнули, взглянув при входе на фонарь, но, открыв двери, притворились возмущенными.
— Девочки! Мы танцуем, а мужчины, смотрите, что сделали: повесили фонарь. За заведение считают комнату. Повесили над дверями, как в домах терпимости...
— Где повесили? Где?
Выглянувшие за дверь запыхавшиеся работницы, отпрянули из комнаты в коридор, убегая, как от нечистой силы, от позорного фонаря.
— Нахалы! Негодяи! Танцовать нельзя!
Но те, кому этого только и нужно было, торжествовали. Теперь можно было поручиться, что танцовать в комнату больше ни одна девица не заглянет.
На другой день здесь начала систематически вести свои беседы Клара с теми работницами, у которых не было времени, чтобы посещать кружок.
Ее время от времени провожал с фабрики и на фабрику Анатолий, который, кроме того, помог сойтись ей с папиросницами также у Кушнарева и на фабрике Асланиди. В короткое время Клара Айзман сумела организовать значительную женскую группу работниц. Анатолий делал все, чтобы эту работу Клары сделать возможно более успешной. На этой почве у него участились встречи с девушкой. Они сблизились.
С этого времени у молодых людей возникла потребность видеться иногда и для того, чтобы прогуляться вместе. Раза два Анатолий позвал Клару с другими товарищами кататься на лодке, после чего юноша обычно провожал девушку домой. Встретил их однажды случайно вдвоем отец Сабинина. Этого было достаточно, чтобы старик уязвил младшего сына, когда тот возвратился домой, ехидным вопросом:
— Что, на жидовке жениться задумал? Гулять со студенткой начал?
Анатолий, уже ожидавший атаки в этом роде, побледнел, повернулся к отцу и с стиснутыми кулаками сделал к нему два шага.
— Ну... говори: откажешься от своих слов?
Он схватил отца за руку. Тот сразу присмирел.
— Сынок! Твоя сила! Не подымай руки на отца. Как отцу, разве мне не обидно, что вы живете по своей воле? А для вас отец черносотенец и больше ничего!
Анатолий опустил руку, на минуту у него шевельнулось чувство жалости к старику. — Не мешайся не в свое дело,— хрипло бросил он, — к нам теперь все идут, и она пришла; Довольно!..— И махнув рукой, он ушел из дому.
В толще рабочего класса всей страны заволновались токи неведомой и сильной энергии. Пролетариат оказался насквозь проспринцованным лозунгами социализма и политических свобод. Комитеты, кружки и районные ячейки подвижным и мощным костяком начали шевелить все тело рабочих масс и окраинного городского простолюдья. Угнетенные слои начали выражать свои симпатии революционному подполью так безоговорочно, что заволновались и лишились уверенности в прочности. старого порядка даже костеневшие до того в молчании классы.
Почувствовала грядущую бурю либеральная буржуазия, стали сомневаться в дальнейшей пользе порядка полицейщины даже кое-какие предусмотрительные помещичьи группы. Беспримерная бездарность царской камарильи, проигрывавшей одно за другим сражения против Японии, взвинтили самых верноподданных зубров его величества. Самодержавие зашаталось. Тогда наступило время так называемой «весны».
Еще до этого либеральная буржуазия, намереваясь в результате предстоящей революции сделаться господствующим классом, начала мобилизовать свои силы. Но в свою очередь не дремали и темные силы старорежимных групп.
Перевалов, основавший когда-то в Ростове либеральную газету, чувствуя пробуждение сил в народных массах, пустил в оборот на новое дело денежные средства и за несколько месяцев нафабриковал сотни тысяч продававшихся за гроши брошюр и книг, которые ходили по рукам, читались, готовили всю культурную часть угнетенных классов к осмысливанию общественных явлений. С другой стороны, приверженцы старого порядка стали открывать истинно-русские чайные, трактиры и хулиганские притоны.
Так было до официального признания нового курса в самодержавной политике. Но с провозглашением „весны“ и неслыханных прежде в устах царских министров слов „о доверии к обществу“, действия организованных и организующихся общественных сил стали откровенней.
Полицейско-базарные элементы лавочников, чиновников, деклассированных отбросов общества и верховодов реакции стали организовывать погромщические черные сотни.
Либеральные буржуазные круги прибегли к устройству банкетов и публичных выступлений против правительства.
Организованные рабочие, отметив выступление новых сил на арену истории и не меняя основного намерения вести самостоятельную борьбу под руководством своей уже испытанной подпольной партии, решили использовать и выступления буржуазии для собственных целей. Ни одного собрания либералов, ни одного их банкета не проходило без того, чтобы на них не являлись большей или меньшей группою представители рабочих, заявляющие о том, чего жаждет и чего будет домогаться в начавшейся борьбе пролетариат.
