А Сабинин несся к тюрьме. Он пришел в то время, когда только-что кончился митинг. Его приподняло на минуту на ногах, когда он услышал, как из толпы кто-то перекрикивается с Анатолием и он узнал его голос. Он хотел бы теперь перепрыгнуть через стену и на руках унесть с собой сына, раскаиваясь, что так грубо изводил Анатолия и довел Илью до того, что тот куда-то скрылся и не подает о себе вести. Но он побоялся даже крикнуть сыну, что он находится возле тюрьмы. И тогда он стал ждать, пока кончится митинг. Так он простоял на тротуаре, пока стемнело и стала пустеть площадь.
И вдруг толпу погнала ворвавшаяся на площадь банда. Старик растерянно побежал в первый попавшийся переулок. Затем он вернулся и увидев, что на площади никого нет, остановился возле тюрьмы.
Здесь он вдруг услышал донесшийся до него стон. Он оглянулся и вышел на площадь. Различив в темноте на земле фигуру девушки, он приблизился к ней и заглянул ей в лицо.
Сразу же он узнал ту девушку, с которой гулял Анатолий
Старый забулдыга взволнованно выпрямился, оглянулся на тюрьму и, вес трясясь от желания помочь раненой, наклонился снова к распростертой фигуре Клары, которая с надеждой следила за его движениями.
— Как, вы ранены, барышня? Кто вы такая? Можете вы стерпеть тряску, если я возьму вас и побегу с вами?
— Могу! — Скорей унесите меня! — выговорила Клара.— Я истекаю кровью.
— Вы Анатолия знаете... я его отец... Как вас зовут?— спросил Сабинин, поднимая на руках девушку.
— А! — воскликнула девушка, — несите меня скорей домой, меня зовут Клара!
— Сейчас, сейчас!
Старик Сабинин поднял мучившуюся раненую и хотел шагать прямо домой. Но вдруг он повернулся, стараясь не трясти своей ноши и приблизился к тюрьме со стороны окон, откуда еще недавно кричал Анатолий. На минуту старик остановился.
— Толя! Сынок! — надрывисто изо всей силы крикнул он — Сабинин!
В одной из решеток высунулась голова.
— Я Сабинин! Слушаю!
— Толя! Твоя невеста у меня в руках; Клара... Ранили се бандиты... Вот я несу ее домой... Лежала на площади.
— А—а... вырвалось из окна у Анатолия.
— Толя! Завтра приходи, будем ждать тебя дома. До свидания, сынок дорогой!
— А! До свидания!
Анатолий трепетной тенью в окне третьего этажа кричал из угла глаголя, как из гроба.
Сабинин, тряся головой и трепеща от стонов то приходившей в себя, то впадавшей в обморок девушки, которую нес, заспешил в улицы города. Он хотел взять извозчика и скорее ехать домой к родителям Клары, адрес которых сказала ему девушка. Это было не так далеко, но каждое движение отнимало остаток сил девушки... У нее была прострелена кость и Клара отстаивала только последние минуты своей жизни. Старик Сабинин мотал головой, когда девушка вскрикивала и раза два поцеловал ее в голову. У него на глазах были слезы.
Матвей, отбыв около полутора лет каторги в рудничной тюрьме, куда ссылали государственных преступников, освободился.
Демонстрантов, после замены казни трем смертникам каторгой, как-то особенно быстро переслали по этапу в Москву, а затем через Челябинск и Красноярск в Сретенск, откуда кандальщики тронулись уже на подводах и пешком до Акатуя. Это была чуть ли не последняя партия отправлявшихся из Москвы арестантов, после чего движение этапов приостановилось, вследствие начавшегося усиленного движения войск по Сибирской магистрали на фронт против Японии.
Уже с высадкой революционеров-каторжан из поезда для них началась новая жизнь сибирского подневольного существования.
Они впервые воочию увидели отличную от европейской природу восточного Забайкалья.
От этапа к этапу они шли по дороге, пересекающей мертвую величественную тайгу и хребты скалистых сопок, омываемых у их подножия безлюдной холодной Шилкой.
Шли они зимой в разгар трескучих морозов, при которых так и ожидаешь, что из-за группы каких-нибудь деревьев покажется взбудораженный звоном цепей и топаньем ног по скрипучему снегу медведь, который так недоумевающе и простоит наполовину в снегу, пока не скроется на повороте дороги несколько телег и два десятка рядов скованных людей с сопровождающими их конвойными.
В вымерзшей и до жути молчаливой тишине гористых и таежных пространств целыми днями шагал этап, добираясь до поселка только к вечеру. В продолжение же дневного пути часто не попадалось ни путника, ни ездока, ни даже не видно было пролетающей птицы.
И только странно-странно, иногда из глубины леса начинал доноситься какой-то стонущий, но долго не прекращавшийся треск, наводивший своим размеренным бабаханьем через определенные промежутки времени на незнающих его происхождения арестантов неясное беспокойство.
Это сломленная где-нибудь бурей верхушка столетней сосны подавалась своей тяжестью вниз, расщепляла на две половины ствол дерева и стонала на десяток верст кругом, прощаясь с жизнью.
Матвей, переваливая с товарищами очередной хребет сопок, слушал эти стоны и, то выжидая, то догоняя кого-нибудь из товарищей, меняя место в рядах, чтобы поделиться с ними своими впечатлениями, а потом краснея от быстрой ходьбы и мороза, шагал дальше.
