— Опера? — с сомнением протянул Сабинин. Я один раз попробовал пойти на оперу, и довольно. Больше, извините, не ходок туда.
— И я тоже, —сказал Сигизмунд.
Матвей и Семен вопросительно взглянули на своих младших товарищей.
— Почему?
— Я в будни один раз пошел туда, — сказал Сигизмунд, — а пред этим таскал дома уголь в сарай; вывозился. Мне билет продали, а в театр билетер не пускает. «Такие собирают подаянки, а не по театрам ходят. Соберите на костюм себе». И начал с публикою зубоскалить насчет меня. От стыда едва выскочил оттуда.
— Сволочь! — выругался Матвей, —Буржуй тебе в морду наплевать может, а ты с ним в один театр войти не смей. Владыки!
— А я, —в свою очередь рассказал Сабинин, — купил раз на галерку билет, но билетер куда-то от двери отошел, а я по ошибке попал в партер. На меня там все уставились: «Жулик, жулик», а капельдинер посмотрел билет и выставил. Тоже все сверху, как Сигизмунда, биноклями провожают, пальцами тычут. После этого Васька Перелешин в театральной электричке стал работать, и хотел меня зайцем провесть, но я закаялся навсегда.
— Хоть бы раз буржуев самих разогнать из театра, как-нибудь, — сказал Семен.
— А можно! —задумчиво сказал Матвей.
— Как?
— Придется в хулиганов превратиться.
— Ну, страсти! Нас и так считают хулиганами.
— Твой приятель, этот с электрички, может провесть нас в театр перед началом спектакля, Анатолий? —спросил Матвей Сабинина.
— Проведет и еще поможет сделать, что нужно.
— Он там сейчас?
— Обязательно. Перед спектаклем электротехник и он раньше всех приходят.
— Ну, это нам и нужно. Нужно забраться сейчас, пока там никого нет, в театр. В театре в каждой ложе, перед каждым креслом давайте напишем наши изречения в честь буржуев. Заборные двухстишия и четверостишия. Знает кто-нибудь из вас подходящие?
Семен залился: —Еще бы!
Анатолий и Сигизмунд, хмыкнули и кивнули головой.
— Здорово!
— А потом? — спросил Семен.
— А потом буржуи разгонятся в ложи и приготовятся делать оценку оперы и выражать благородные мысли, и споткнутся об нашу литературу.
— Ну и благородство получится!
— Разбегутся черти..
— Или позовут режиссера да скандал сочинят.
— Посмотрим, что будет, — сказал Матвей. Идите и орудуйте, Сигизмунд с Анатолием, а мы с Семеном на бульваре вас обождем. Всем не имеет смысла итти. Потом пойдем на спектакль.
— А ты напиши, Матвей, несколько изречений позабористей; я мало знаю, — сказал Сигизмунд.
Матвей вырвал из записной книжки пару листов и, смеясь, начал вспоминать специфические произведения.
— Мелу и угля вы достанете? — спросил он отправляющихся, кончив запись.
— Найдем!
Компания разделилась. Сигизмунд и Анатолий пошли в театр, а Матвей и Семен завернули за угол, прошли несколько раз среди других гуляющих по главной улице и, выждав достаточно времени, вышли на бульвары.
Через четверть часа возвратились уходившие дебоширы.
— Ну, что? —спросил Матвей, видя, однако, и сам, что на каждом из возвратившихся еще белеют остатки мела на куртках — следы вытирания рук.
— Все сделано!
— Не артачился Перелешка? Провел?
— Нет! Мелу не хватило, так он еще из кладовки принес кусок и помогал нам.
— Хорошо! Счистите мел на себе. Кто знает, сколько сейчас времени?
— Половина восьмого, возле театра я видел.
— Через полчаса начало спектакля. Через двадцать минут мы можем итти в театр. Пойдем все четверо, и если какому-нибудь крокодилу там не понравятся Анатолиевы сапоги или мои штиблеты, то мы поднимем все вместе такой разговор, что они согласятся лучше для нас одних сыграть оперу, только не заводить с нами дела. Давайте закурим теперь. Кто хочет курить?
— Я, — сказал Сигизмунд.
— И я, —отозвался Семен.
Сабинин покачал головой. — Не хочу привыкать..
Покурив и побалаганив четверть часа, компания направилась в театр.
Матвей, зная, что билетов на галерку не купить, решил разориться на балкон, но в театр все-таки попасть. Он на сегодняшние дебоши собирался растранжирить весь свой аванс, полученный в субботу из конторы.
Вмешавшись в толпу «чистой» публики, которая проталкивалась ко входам, парни более или менее незаметно проскользнули наверх. Здесь, когда они заняли места, на них могли бы обратить внимание только ближайшие соседи, но для этого был скрыт главный повод, ибо не было видно ни больших братниных сапог Сабинина ни просивших каши штиблет Матвея, быстро спрятанных ими под скамьями.
Театр заполнялся. Галерка и балкон уже гудели. Партер запестрел платьями, заблистал лысинами и, подобно цветнику с распускающимися в апреле бутонами, покрылся дамскими шляпами и шарфами.
— Смотрите: вон, вон, в левом углу третьего яруса садятся, —шептал Анатолию Сигизмунд. —Там написано.
— Читают! —воскликнул Сабинин.
— Отвернулись, не нравится... Спорят.
— Уходят, —воскликнул, сдерживая дыхание, Матвей.
— Ха-ха-ха!
— А вон компания в литере, смотрите: пять человек, две девочки и все вместе читают и хохочут. Вот животные!
— Это выродок один, Переделенков, — узнал вдруг Матвей. —Это такой, что не уйдет. Он сам наизусть больше знает.
— Верно. Стирают платком, зовут капельдинера.
— Еще смотрите: в первом ярусе, в первом ярусе!
— Ха-ха-ха,
