— Идет. Приходи после обеда к нему. — Хорошо.
Матвей отправился к себе в цех. Здесь к нему зашел Михайлов и на секунду остановился, чтобы шепнуть ему:
— Зайдешь сегодня к Гущину: завтра нужно будет распространить прокламации; а затем предупреди всю свою публику, чтобы вечером все собирались на Садовую, комитет хочет выступить с демонстрацией.
Матвей, весь затрепетав от радостного волнения, но не подавая вида, насколько его взволновало сообщение о готовящемся выступлении, кивнул головой. В то же время он продолжал смотреть под молот, чтобы вернее бить и только вынул из кармана папиросу, скрыть нервную приподнятость.
Михайлов появился, шепнул распоряжение о демонстрации и исчез, не дав Матвею даже спросить о чем бы то ни было.
Выждав удобное время, Матвей пошел к товарищам, которых он знал в качестве членов разных кружков. Всех их он предупредил о том, чтобы они в субботу не расходились, так как нужно будет после работы пойти вместе.
Пару следующих дней Матвей провел в нетерпеливейшем ожидании субботы.
Он, однако, не дождался демонстрации ..
Положение Матвея в кузнечном цехе уже давно стало рискованным, в особенности после того, как стало известно, что он является проводником социал-демократического влияния среди мастеровых цеха. Его спасала до сих пор только его молодость. Никому со стороны не могло прийти в голову, что организатором какой бы то ни было крамолы может являться неопределившийся на вид юнец, кажется ни о чем больше не могший и думать, как только о том, чтобы ему поскорее кончить срок ученичества и начать получать соответствующее жалование.
С одной стороны, ежедневно, как только раздавался гудок на обед, все рабочие видели его среди юнцов и ребят, крутящимся по нескольку минут возле каждой торговки за воротами, и выкраивающим себе за пятак или даже за три копейки что-нибудь вместо обеда, а с другой— надо было его представить себе в виде посланца партии, которая начинала овладевать всеми промыслами пролетариата.
Одно с другим не вязалось.
У Матвея чуть только начали пробиваться усики. У него было почти всегда плутовски или ехидно-смеющееся и улыбающееся из-за каждого пустяка лицо «своего парня», типичного „фартового“. Кто же мог заподозрить, что он целую треть кузницы неустанно агитирует, заводя в одиночку с нетронутыми кузнецами разговоры?
Но по мере того, как прокламации в кузне стали появляться все чаще и чаще, а вместе с тем яснее становились и другие признаки подполья, все стали осматриваться, ища источника заразы, и обнаружение деятельности Матвея стало зависеть теперь от любой мелкой случайности. На нем стали уже останавливаться, когда пробовали перебирать, кто это в кузне орудует. Одни стали бояться за Матвея, другие —подстерегать, и Матвей скоро это почувствовал.
К нему вдруг подошел однажды Моргай, который тоже что-то заподозрил.
— Матвей, в электрическом арестовали какого-то Ставского, смотри, брат, и с тобой тоже будет!
Матвей принял удивленный вид.
— А что, я разве жульничаю или медь таскаю из мастерских?
— Нет, бунтовщики хуже громил. Они такого наделают, что мы и без работы будем, и морду нам набьют, и волчьим билетом из-за них тебя наградят... Сам себя за локоть готов будешь кусать, да не достанешь. Смотри, Мотька, не заводи знакомства с этой социалией, — пожалей мать и сестру. И меня из-за тебя загонят куда Макар телят не гонял, а у меня дети; и ты сам молодой человек, тебе еще пожить надо... Они, брат, глаза отводить умеют!
Моргаевой особенностью было то, что у него не было царя в голове. Кто-то нагнал панику на глупого детину-рессорщика. И вот, перетрусив, он пришел прежде всего к тому, кто мог быть причиной всех его воображаемых несчастий. А между тем, будучи скандалистом и дебоширом и получая за каторжную работу заработок, на который только впроголодь жила его семья, горлопан опекун Матвея не вошел бы разве в аппетит, если бы увидел силу на стороне «социалии»?
Но Моргай, хотя и пролетарий до мозга костей, был кроме прочих достоинств, болтуном, способным от страха наговорить на самого себя любому ближнему, который захотел бы от него что-нибудь узнать.
Поэтому Матвей даже не подал вида, что его заставили насторожиться предостережения его беспокойного покровителя. Он ответил:
— Что же, разве я дурак, что буду знакомиться с анчутками, которые глаза отводят. Я даже не знал, что такая «социалия» есть на свете. Еще сделают так, что я познакомлю их с сестрой и матерью, а они и натворят что-нибудь. Нет уже, извините пожалуста. Я не забулдыга какой-нибудь и не дворянчик, чтобы надуть меня...
— То-то же, смотри, Матвей.
— Будьте спокойны, Евдоким Мартынович.
И успокоенный Евдоким Мартынович ушел с рассеянными сомнениями, провожаемый беззлобным смехом Матвея.
— Чудак же Моргай... Распояшется с «социалией»... Ну и балда несусветная!
После этого Матвей усилил было свою конспиративность, прекратив временно почти все подозрительные беседы и дискуссии с кузнецами, но сообщение о предположенной демонстрации и необходимость подготовки к ней заставили его забыть об этой осторожности.
