Оказывается «Мопс» всерьез принялся за проверку каждой бумажечки, отобранной у Матвея, и к его записной книжке отнесся, как к документу, раскрывавшему если не подпольную организацию, то по меньшей мере нескольких опасных агитаторов. Поэтому он распорядился разыскать и вызвать для допроса тех лиц, имена которых значились в записной книжке Матвея. И вот жандармы отправились по станице. Жандармы по этим записям собрали целый взвод школьников не свыше пятнадцатилетнего возраста и двинулись с ними в город. Можно себе представить, какая паника охватила гниловских казачек и казаков, когда они узнали, что их детей вызывают на допрос по делу «гарнизации» и «социалии», подписавшихся на царя заговорщиков. Родители взятых в плен босоногих шкаликов взвыли. Максимовну немедленно начали штурмовать все Гавриловичи и Гавриловны.
- Твой сыночек-то, головорез окаянный, наделал делов! Сам дошел до темной кареты и наших детей топит. Из станицы тебя выкурим. Что нам делать, если детей в Сибирь погонят?
Но увидев детишек, «Мопс» и сам обалдел от удивления. Тотчас же он, не спросив даже их о, чем бы то ни было, прогнал их и свалил вину за происшедший анекдот по обыкновению на жандармов, приписывая случай их несообразительности.
Матвей, узнав об этом обстоятельстве и представляя себе картину, с одной стороны паники в станице, а с другой — разочарование «Мопса», когда он увидел предполагавшихся деятелей подполья, долго хохотал, но про себя отметил, что ему кроме пользы этот инцидент ничего не принесет.
Число „политических“ в тюрьме росло. Пред первым мая «Мопс», проявляя все усердие, на какое только был способен, произвел жандармские налеты на все рабочие окраины. В результате этой энергии для арестованных рабочих освободили две большие общие камеры, так как одиночки и без того уже были заняты. Но тюрьма от Этого только ожила и зашумела. Из-за решетчатых окон на площадь перед тюрьмой понеслись революционные возгласы и песни. На воле невозможно было такое открытое общение революционеров, как в тюрьме.
Не без некоторого удивления наблюдал Матвей появление в тюрьме таких единомышленников, о существовании которых он и не подозревал.
«Так значит, социалистическое дело все-таки развивалось и захватывало новые круги рабочих! — думал он. — Значит, движение не ограничилось мастерскими, а распространилось и на другие предприятия».
Среди арестованных были мастеровые из крупного нахичеванского завода «Аксай», два слесаря табачных фабрик, один мастеровой с небольшого ремонтного заводика Картожинского, два ученика высшего технического училища, несколько рабочих из мастерских: Гущин, Калашников и ряд лиц, которых Матвей прежде не встречал.
Один из арестованных аксайцев, бывший портовый и доковый котельщик Копылов, а по подпольной кличке «Бур», обладал здоровенным шаляпинским басом. Это был красивый тридцатилетний малый в русской красной рубахе и с русскими широкими ухватками то ли ухаря-купца, то ли босяцкого огарка. Он подбирал себе компанию из одного-двух также голосистых сокамерников рабочих, и тогда по вечерам из камеры политических неслась какая-нибудь волнующая песня, говорившая о насилии над рабочими или грозившая местью врагам пролетариата.
Это возбуждало публику возле тюрьмы и нервировало тюремную администрацию, но власти, считаясь с устройством тюрьмы и невыгодой по-тогдашнему времени скандальных конфликтов, терпели дерзость заключенных и только старались скорее расписать их на высылку в другие губернии, так как законных поводов для содержания под стражей большинства рабочих у «Мопса» все же не было.
Матвей, пользуясь пребыванием такого количества революционеров в тюрьме, затрагивал при всяком случае каждого товарища, чтобы раскусить, кто из них чем дышит, насколько тверда их уверенность в успехе революции, на чем она основана.
К нему в камеру, когда в тюрьме стало тесно, посадили техника Алексея Подобаева. Это был старший сын бедной семьи какого-то воспитателя гимназии из округа, кончавший уже училище. В училище он связался
Вдвоем они взбирались на окно: «по-праздничному» одетый, в синей рубашке под шнуром Матвей, с русой головой и неуступчивым взглядом на крепкочелюстном лице, облагороженном, впрочем, его нервной подвижностью, и в черной форменной куртке с пуговицами технического училища Подобаев, продолговатое правильное лицо которого бугрилось сучками угрей.
