— Товарищи! — бросает он раскаленные брызги мыслей, сдернув с глаз пенснэ. — Ни полицмейстер, ни жандармерия, ни казаки, ни войска — никто сегодня нашего собрания, разрешенного наказным атаманом, не разгонит. У нас сегодня, здесь на балке, происходит разрешенное собрание забастовавших рабочих. Понимаете ли вы, товарищи, что это значит? У нас, в России не могут собраться трое рабочих для чтения какой-нибудь книжки. У нас в России за тайные собрания рабочих томятся тысячи людей в ссылке и крепостях. Допустить рабочие собрания царское самодержавие никогда ни за что не решалось, зная, что они приведут прямо и непосредственно к революции. А вот у нас сегодня происходит разрешенное собрание пролетариата целого города. Знаете вы, что это значит, товарищи? Это значит, товарищи, что мы не напрасно так упорно боремся вот уже две недели за наши требования. Это значит, что старший полицейский холоп в области признал нашу силу. Самодержавие признало нашу силу и свое бессилие перед мирной стачкой нескольких тысяч тружеников. Кто, в самом деле, сильнее из нас: мы, рабочие мастерских, или они, мастера полицейских участков и самодержавного насилия? — Мы, потому что на нашей стороне сочувствие всего пролетариата, почти всех слоев общества. А они могут опираться только на городовых, жандармов и на военщину. Давайте же, воспользуемся нашим сегодняшним собранием для того, чтобы запомнить, как пролетариатом достигается победа. Путем объединения, путем классовой организации, путем отчаянной борьбы...
В то время, как оратор говорит и толпа загипнотизированная его словами, не спускает с него глаз, группа полицейских чинов проявляет какое-то оживление, От нее вниз бежит гонец к расположенным на дне балки казачьему эскадрону и пешей сотне. Потом он также бегом возвращается. Войсковые части выстраиваются, Одновременно снова на той же возвышенности, где он появился и в первый раз, поднимается полицмейстер.
— Сборище, разойдись! — внезапно раздается полувизгливый, полусрывающийся злой голос, и головы собравшихся оборачиваются к нему. Оратор обрывается на полуслове,
У казаков уже взяты на руку пики. Пехота заряжает ружья.
— Тра-ра-та-та-та-та! — раздается тревожная игра военного трубача, и все смолкает.
Некончившего свою речь Брагина снова сменяет Ставский, поднявшийся для того, чтобы видеть происходящее.
Глубокое оцепенение, мгновенно пробежавшее по толпе, сковало ее на секунду, и казалось, что в этот миг совершенно иной вид приобрела и балка, залитая солнцем, и десятки тысяч собравшихся рабочих, женщин, детей и горожан, и широкая степь, с одной стороны которой развертывалась панорама города, а с другой — рисовался тонкой чертой смыкавшийся с ущельем балки горизонт.
— Разойдись, еще раз приказываю! — несется по балке полицейский окрик.
— Пей нашу кровь, душегуб, если хочешь! — кричат в ответ из толпы рабочие, делая движение по направлению к возвышенности, на которой стоит полицейский.
— Изверги! Кровопийцы! — вырываются восклицания.
Эскадрон казаков приходит в движение, и вдруг несется на замершую толпу... «Ах»! — вырывается из рядов собравшихся. Сабинин быстро проталкивается наружу из толпы и схватывает камень. Несколько его соседей делают то же самое. Несколько человек в то же время отбегают в сторону. Замерший Ставский смотрит сперва на эскадрон, потом убито оглядывает трепещущую массу собрания и. вдруг его что-то осеняет.
— Товарищи! — взывает он повелительно к собранию,— ни одного движения. Ни нападать, ни защищаться! Все садитесь. Падайте на землю! Садитесь!
И тут же, соскакивая, он и сам садится и заставляет сесть окружающее его ядро рабочих.
Его предложение сразу схватывается толпой; она садится, делая балку вдруг просторной, и подскочивший эскадрон оказывается перед решившимися умереть под ногами лошадей, но не разбегаться, сидящими людьми — мастеровыми, женщинами, детьми.
Это обескураживает и казаков и их начальство.
Некоторое время растерянно не движутся усмирители и выжидающе следит за ними сидящая толпа.
Наконец, командующий казаками чахоточный есаул, злобно вытянувшись на. стременах тщедушным телом в сторону поднявшегося Ставского, кричит ему, мучительно натужась от клокотавшей в нем ярости:
— Понимаете: изничтожим всех! Мы не посмотрим на это! У нас дисциплина! Растопчем!
— У нас тоже дисциплина! — кричит Ставский. Если хотите, бейте детей! Сидите, товарищи!
Есаул, подняв глаза в сторону полицмейстера, махнул с отчаянием рукой и повернул лошадь.
Эскадрон потоптался на месте перед крайними рядами, в которые почти уперлись головы лошадей, и отступил. Он не имел никаких инструкций для подобных случаев.
Тотчас же толпа вскочила на ноги.
— Ура! Ура! Ура! — завопила она, разражаясь ликованием. — Ура!..
Анатолий выбросил камень и почти подпрыгнул, вопя на всю балку «Ура!»
Брагин, поднявшись, продолжал речь, изобличая гнусности царского строя.
Еще раз была сделана попытка пригрозить стрельбой и выпустить эскадрон против митинга, но с тем же результатом: толпа моментально села, эскадрон остановился...
