Продолжался сбор пожертвований, речи, и только часа полтора—два спустя был распущен этот надолго запомнившийся всем его участникам митинг.
Накануне этого дня Илья Сабинин с Кравцовым, Матвеем и еще несколькими товарищами, поехали по поручению партийного комитета на станцию Тихорецкую, чтобы призвать рабочих находившихся там мастерских той же Владикавказской железнодорожной компании поддержать ростовскую стачку.
Рано утром, на другой день после воскресного митинга, Илья возвратился из поездки и, разбудив Анатолия, сообщил, что тихоречане примкнули к стачке, выставив, в свою очередь, те же требования, что и ростовские рабочие.
В дороге ездившая в экспедицию молодежь практиковалась в проказничании: парни не только напичкали прокламациями карманы трех возвращавшихся из поездки в консисторию попов, но ухитрились подложить бунтовщические листки даже в узелок с подарками, которые один батя вез своей попадье. Матвей остался еще на день в Тихорецкой.
Илья, пока не проснулись старики, изображал одевавшемуся Анатолию — что произойдет, когда попадья развяжет сверток с принадлежностям дамского туалета и оттуда выпадут штемпелеванные Донским Комитетом листки.
Оба юноши хохотали. Веселый рассказ о проделке товарищей примирил Анатолия, обиженного тем, что Илья и Матвей не взяли его в Тихорецкую, и он только намекнул, чтобы в следующий раз его не оставляли слоняться зря возле митинга, когда ему можно тоже дать дело.
— Все что-нибудь делают, — упрекнул он Илью, становясь под рукомойник, чтобы умыться, — а я хожу, да ушами хлопаю, все одно как этот ишак — Цесарка!
— Ха-ха-ха! — захохотал Илья, вспоминая героя столкновения, послужившего поводом для начала забастовки, — что он делает?
— Да ничего! Ходит, хлопает себя руками по бедрам и диву дается: как он все это наделал?! что это творится?! как ему теперь быть?! Он думает, что если теперь забастовка кончится, то ему одному за все только и придется расплачиваться. Ha-днях уже спрашивал одного кузнеца: а что, мол, по чужому паспорту можно где-нибудь в другом городе жить.
— Ха-ха-ха! — снова захохотал Илья, — Цесарка хочет сделаться нелегальным. Вот умора! Чудак!
Старый Сабинин, растревоженный во сне смехом сыновей, вытянул на сундуке из-под шубы ноги, поднял измятое лицо и зло посмотрел на смеявшихся.
- Жеребцы! Ни свет, ни заря ржете, как в казарме. Где пропадал две ночи, брандахлыст?
Илья повернулся к отцу и с добродушной иронией поглядел на него.
— Не зуди: дам на шкалик! У меня сейчас хорошее настроение.
Анатолий прыснул и стал возиться с самоваром, чтобы скрыть смех.
Проснулась и захлопотала мать, молчаливая, энергичная Николаевна. Она налила воды и стала раздувать уголь, отстранив от самовара Анатолия. Подняв раза два голову на Илью, она, наконец, решилась обратиться к нему и надтреснутым голосом предупредила:
— У нас хлеба нет, дети, одна капуста! Лавочник не дает. Хотите завтракайте, хотите нет. Если бы достал, Ильюша, хоть рубль, можно бы еще обернуться.
Илья достал из кошелька три рубля и дал бумажку матери, а затем обернулся к проснувшемуся братишке:
— Скорей одевайся! Сходи купить хлеба, колбасы и шкалик водки отцу. Будем гулять сегодня.
— Где купить: рано! — попробовал возражать Сенька.
— Рано буржуям штаны надевать, да монатки собирать, а такие пистолеты, как ты, уже давно митинга ждут на балке. Ступай!
Подкупленный предстоящим угощением старик растерялся, не зная, какой ему ориентации держаться в виду необычного внимания Ильи: то ли нападать на весь белый свет, то ли поддабриваться к сыну и хвалить стачечников. Ничего не понимая, он неопределенно крякнул и начал натягивать сапоги. Мать взялась за веник. Илья ваксил штиблеты, расчитывая, что митинг пройдет также празднично, как и все предшествующие.
Семье, однако, даже не пришлось позавтракать. Открылась дверь и почти одновременно в комнату вошли соседка Сабининых — кочегариха Белокопытова и нагруженный покупками Сенька, который тут же остановился, очевидно, решившись всем своим видом подтверждать правильность новостей, принесенных соседкой.
— Вы дома, ребята? — поздоровалась и заговорила, не делая передышки, кочегариха. — Чего же ты их не гонишь, Николаевна? — ткнула пальцем она на парней. — Самые первые молодцы на весь Темерник, можно сказать, и сидят дома, а там казаки собираются устроить побоище мирным жителям. Как же вы это ничего не знаете? На митинг не дают собираться, а вы сидите здесь!
— Что такое, в чем дело? — удивился Илья. — Разве мешают на балку итти?
— «На балку!» Если бы на балку, так и разговаривать было бы нечего, а то весь Темерник заставили верховыми да пешими, так что даже к колодцу не думай итти воды набрать, а то «на балку»!
— Рабочие идут наверх к балке, а их гонят домой — подтвердил Сенька. — Ругаются везде на улицах.
Илья рассеянно взглянул на братишку, взял шапку и повернулся к Анатолию.
— Ну, некогда чай пить: бери, Анатолий, кусок колбасы с хлебом. Пойдем! Завтракайте одни, — сказал он домашним.
— Куда же вы пойдете, — попробовала остановить сыновей мать. — Вам больше всех надо? Матери вам не жалко!
