Утром в верхней части поселка казаков оказалось еще больше, чем накануне. Собраться удалось теперь только на дворе, в мастерских. Но собралось не более тысячи человек. Кроме мастерских никто уже не бастовал. О тихорецкой стачке стало известно, что там также кончилось дело расстрелом... Рабочие были подавлены этим известием. С другой стороны, не являлись и вожаки, то ли арестованные, то ли скрывшиеся со вчерашнего дня.
Сабинин, кузнецы Соколов и Зинченко, инструментальщики Калашников и Бут, еще несколько сознательных рабочих напрасно вели разговор в группах товарищей о необходимости продолжать стачку: спаять забастовавших было некому. Стачечный комитет и то был не весь налицо.
В это время явился начальник мастерских.
— Господа! — обратился он уверенно к рабочим. — Ваши требования ведь удовлетворены: Голоцюцкий и Полубояринов удалены и больше служить не будут. Надбавка почти полная дается. О девятичасовом рабочем дне вопрос будет рассмотрен в правлении. На постройку столовой средства уже отпущены. Чего же вам еще надо?
Да, все это было правда. Почти все требования рабочих удовлетворялись. Но, несмотря на это, все чувствовали, что стачка сорвана, что они, рабочие мастерских, сделавшиеся за три недели борьбы центром внимания всей пролетарской России, оказались поруганными. Возвращаться было стыдно...
Почему?
Все чувствовали, что большинство стало бы на работу, если бы даже ни одно требование не было удовлетворено. При этих условиях достижения стачки были не победой, а подачкой хозяина. Еще одна обида рабочим.
Но что же было делать? — Нет организации, снята голова, блокированы войском самые квартиры рабочих, сломлена воля.
— Ну так как же, идемте, старички? — спрашивает Осадчий выслушавших начальника рабочих.
— Идемте! — раздается несколько голосов.
Никто, однако, не трогается с места.
Показывается в толпе привлекающий внимание могучий по встрепанной бушующей внешности Моргай.
Несколько человек с ним о чем-то спорят, но он еще больше поднимает торжествующий буйный голос:
— А что ты мне сделаешь? — Что я неправду говорю, что ли? Они наделали делов-то, а теперь ушли, а мы еще будем о чем-то думать! Итти надо!
— Зась*), Моргай! — кричит повелительно Качемов и хватает его за руку, чтобы уговорить. Остальные молчат.
Но вот от толпы отделяется переминающийся Цесарка. Он делает два шага вперед:
— Идемте, товарищи! — надтреснутым голосом зовет он.
— Идемте! — решительней уже говорит Осадчий, тоже выходя к нему.
И вся толпа хлынула в ворота. Через пять минут загудел гудок. Стачка кончилась, начиналась работа.
В этот день Анатолий пошел в «Донскую Речь» к Локкерману, единственному интеллигенту, которого он знал как связанного с комитетом, и со слезами на глазах просил привлечь его к отмщению за разгром стачки. Он потребовал введения в кружок его и ряда других товарищей.
Локкерман обещал.
* Означает - "Молчи!"
Матвея стачка застигла в поисках работы. Возвращаясь в этот день из города, он догнал несколько групп мастеровых, живших в Гниловской станице, и уже одно то, что они, возбужденно разговаривая, шли домой в необычное время, взволновало его догадкой о том, что в мастерских что-то произошло.
Он немедленно подошел к двум рабочим, которых встречал, когда еще работал сам в кузне, и прямо спросил.
— В чем дело, товарищи, разве сегодня мастерские не работают?
Те обернулись к Матвею.
— Стачка началась! Завтра возле мастерских собрание...
— Все бросили работать?
— Все.
— А какие требования?
— Еще не предъявлены.
Матвей, вместо того, чтобы итти домой, повернул обратно к городу. Он пошел было искать на Темернике Ставского или Михайлова.
Но по дороге встретившиеся новые знакомые мастеровые сказали Матвею, что Ставский и Михайлов выступали на летучем собрании забастовщиков возле мастерских.
Тогда Матвей направился к Качемову, застал его на квартире и узнал от него все подробности начала стачки и законспирированное место пребывания Ставского в одной интеллигентной семье. Однако итти туда Матвей не решился, откладывая разрешение вопроса на завтра, когда, по словам Качемова, Ставский снова должен был явиться на собрание.
На собрании Ставскому было не до Матвея. Едва увидев его и догадавшись, чего от него хочет Юсаков, Ставский, еще не переодетый для выступления на митинге, на полминуты остановился, отвел его в сторону и, поздоровавшись, торопливо заявил:
— Если хочешь что-нибудь делать, то обожди пока, а самое лучшее, сиди дома. В комитете я о тебе скажу, и когда ты будешь нужен, тебя найдут.
Матвей с разочарованным удивлением посмотрел на товарища.
— Посидеть дома? — протянул он. — Так просидишь и революцию...
— Ну, тогда полагайся на собственную инициативу, но сейчас, все одно, самостоятельно пока ничего не делай. Через несколько дней, когда события развернутся, дело найдется всем. А если ты будешь сейчас вертеться везде и мозолить шпикам глаза, то и потом пользы от тебя не будет никакой...
