Матвей решил последовать совету товарища, но он не мог спокойно сидеть дома и начал болтаться на митингах, стараясь возможно меньше встречаться с товарищами и прячась за спинами незнакомых с ним рабочих. Только от Моргая он не захотел прятаться, когда тот увидел его, и пошел с рессорщиком к нему домой.
Вообще же Матвей-первое время не знал, что с собою делать. Благодаря работе матери перед ним не стоял остро вопрос о существовании; с поисками себе занятий он мог не спешить до конца стачки. Но ему было стыдно, что он ничего не может предпринять для успеха забастовки. А между тем он ведь сидел уже в тюрьме и мог бы быть чем-нибудь полезным. Приходя на митинги, он, правда, видел также, повидимому, бесцельно толкающимися среди толпы семинариста Щербинина, вместе с которым он вышел на свободу из тюрьмы, и корректора «Донской Речи» Локкермана, который держал в своих руках все пружины организации. Однако их ничегонеделание не успокаивало Матвея насчет собственной непричастности к борьбе его. товарищей по мастерским...
Как-то Матвей вспомнил о Тихорецких мастерских, в которых теперь работал Павел Соколов, первый из известных Матвею по имени социал-демократов. Тихорецкие мастерские принадлежали одной акционерной компании с Ростовскими — это Матвей знал уже потому, что тяжело больных из Тихорецкой направляли в одну общую больницу предприятия, находившуюся в городе.
Всего года полтора или два назад рабочие Техорецкой, заступаясь за потерпевшую насилие от одного чинуши приезжую девушку Золотову, разгромили участок и наделали такого шума, что об этом стало известно по всей России.
— Сигизмунд, — соображал Матвей, — знает адрес Соколова и с удовольствием поедет, чтобы познакомить меня с ним. А тому, может-быть, будет полезно узнать, что происходит в Ростове...
И Матвей решил ехать в Тихорецкую.
Дождавшись после этого начала митинга, он немедленно же стал протискиваться к его центру, где обычно выступали ораторы и где говорил сейчас Брагин. Матвей знал, что там же, возле него, Ставский, Михайлов, Илья и большинство других товарищей.
Его стремительность обеспечивала ему немедленный пропуск. Все охотно сторонились, как только оборачивались к нему. А иногда какой-нибудь мастеровой, посторонившись сам, отстранял еще стоящих перед ним:
— Дайте человеку дорогу: видите по делу идет.
— А, к этим? — без возражения отступали все, подразумевая под «этими» сплоченную активную группу товарищей возле ораторов. «Эти» пользовались неограниченным уважением.
— Идите, товарищ!
Матвей очутился перед Ставским. Тут же толпились Качемов, Михайлов, Антон Лиманов, были и члены стачечного комитета — Осадчий и кузнец Соколов, обрадованно поздоровавшийся с Матвеем.
Но последний пришел по делу.
— Ваня, обратился он немедленно к Ставскому, я намереваюсь поехать в Тихорецкую. Поеду, узнаю, как там дело, сообщу сюда вам, и, может-быть, вы что-нибудь решите.
— А у тебя там связи есть? — схватился сейчас же за предложение Ставский.
— И связи не нужно. Там работает Соколов, который был арестован в сборном цехе в прошлом году.
— О, чорт! Это же Америка! Не езжай, а лети прямо. Скажи Соколову, что если еще они присоединятся к нам, то у правления дороги гайка сразу ослабнет. Сговорись с ним, и немедленно же сюда к нам, скажешь, как дело. Тебе деньги на дорогу нужны?
— Лучше, если вы дадите, потому что иначе я у матери возьму последнее.
— Есть. Осадчий, дайте Матвею десять рублей, он поедет в Тихорецкую. Из комитетских я вам возвращу.
Старик Осадчий, игравший помимо прочего роль казначея стачечного комитета, раскрыл шкатулку, которую он держал под мышкой, порылся и вынул красненькую, а также лист бумаги, на котором стал записывать расход.
Матвей, получив деньги, кивнул товарищам и начал выбираться из толпы.
Теперь ему нужно было найти Сигизмунда. Это было не трудно, так как забытый подросток находился здесь же. Он очевидно продолжал катиться в пропасть нужды, существуя с матерью только на те несколько гривенников, которые составляли его ученическое жалованье.
Матвей обратил внимание на то, как исхудал его товарищ по кузне. Как-будто на вешалке болталась на нем широкая старая куртка. Когда поступил Сигизмунд в мастерские, то был полнощеким, свежим крепышем-мальчиком, а теперь на вытянутом бескровном лице от этой свежести не осталось и. следа; из-под надвинутой на лоб фуражки горел угрюмый взор отчаявшегося оборванца.
Все-таки он очень обрадовался близкому товарищу. Молодые люди пожали друг другу руки. Матвей рассказал о своем проекте поездки к Соколову и спросил согласен ли поехать Сигизмунд.
Тому было все равно — ехать или сидеть дома, лишь бы не голодать.
Матвей, поняв, что у товарища нечего даже есть, дал ему немного денег и сказал, что ему еще нужно сходить домой. Они условились встретиться на вокзале перед отправкой поезда. На другой день часов в одиннадцать утра они были уже в Тихорецкой.
