Матвей, поняв, чего от него хотят собравшиеся, почувствовал, что у него открывается возможность овладеть их волей. Он пересел со стула, на котором сидел до того, на пустое старое ведро с положенной на него дощечкой. Он решил, что теории здесь не требуется. Единственный успех, на какой здесь он мог расчитывать, — это отвоевать для организации одного или двух человек. Этого было вполне достаточно, чтобы поговорить. Он вопросительно посмотрел на жестянщика, и когда тот кивнул ему головой, что ждать больше нечего, поднялся и движением руки остановил на себе внимание.
— Начнем, товарищи, — объявил он собравшимся. — Начнем судить революцию. Мы начнем наш суд вот с чего: кто достоин жизни, мы или буржуазия? И я заявляю вам, что достойны жизни мы, а не буржуазия. Почему я так думаю? Потому что буржуазия и капиталисты в душе каждого из нас уже взвешены, измерены, оценены и оказалось, что вес их легок. Они никому не нужны. Мы имеем право на жизнь.
— Посмотрите на хозяйку этой квартиры, Причандалиху, — кивнул Матвей головой. — Она и сейчас, когда богачи уже поднимают ночной дым столбом в клубах и салонах, делает полезное дело. Не евши сегодня. Не согревшись хотя бы кипятком. Вы видите какое безобразие она представляет. От нее вредно воняют все лохмотья. У нее не найдется чистого места ни в одеже, ни на теле. Но она имеет право жить, несмотря на то, что от одного ее нищенского вида, может-быть, разбежалась бы сотня каких-нибудь барынь. Она имеет право жить, потому что, не имея никакой другой работы, она хоть жужелицу соберет да продаст ее за кусок хлеба соседям. Ну, а знает ли какое-нибудь животное из богачей, как добывают себе топливо и кусок житняка бедняки? Нет. И потому Причандалиха, вы, я, у
которого такая же мать, как эта Причандалиха, мы имеем право жить, ибо мы за каждую корку хлеба платим работою. Имеют право жить все, у кого руки вот такие.
И Матвей, обернувшись к одному здоровому грузчику, поднял его руку...
— А ну, покажите вашу руку, товарищ,
И когда тот, сконфуженно крякнув, растопырил корявую длань, заставившую крякнуть и остальных, Матвей продолжал:
— С таким инструментом мы, товарищи, имеем право жить.
И Матвей продолжал свою речь. Причандалиха перестала сортировать жужелицу, прислонилась к стене и одернула у себя юбку. Остальные также не сводили с Матвея глаз.
Матвей вел беседу около часа. Он изобличил праздное паразитическое существование буржуазии, потом развил понятие о революционных выступлениях и о взаимоотношениях классов. Парой вопросов он спровоцировал нескольких участников собрания на то, что они совершенно неожиданно для себя разгоряченными репликами обнаружили, что они жаждут ничего иного, как только наживы при расправе над буржуазией. Тогда Матвей остановился особо на этом пункте. В. заключение, оставаясь верным своему первоначальному намерению не вдаваться в теорию, а дать какой-нибудь практический выход настроению его слушателей, Матвей объявил:
— Хотите вы или не хотите, у нас есть только один выход: выйти на улицу бороться с самодержавием. Мы это сделаем. Кто из вас захочет присоединиться к нам, — через Иннокентия передадите, мы вас тогда позовем с нами. Вот и все. Мы скоро выступим против буржуазии.
— Спасибо, товарищ, — поднялись слушатели, — теперь ясно, что делать.
— Как ваша фамилия, товарищ? — обратился Матвей к масленщику.
— Журавлев.
— Ну что же, вы с нами будете бороться, или подумаете?
— Я уже подумал. Я завтра пойду в полицию и объявлю там, что делаюсь теперь социалистом. Пусть не считают меня за жулика.
Матвей удивленно посмотрел на него, предполагая, что масленщик шутит и остановился:
— Вас же арестуют немедленно!
— Ни за что не арестуют. Они подумают, что я шучу. В нашем участке околоточный один — живодер. Все время меня таскает на допросы, как только где что случится. Я виноват, что тут шпана на шпане кругом живет. Ты, говорит, проклятый головастик, знаешь, что делается на Горячем Крае! Все рассказывай ему. Как-будто я виноват, что другие воруют.
— Верно, товарищ Журавлев, это не пролетарское дело. Ну, обращайтесь к Иннокентию, если что нужно будет.
— Хорошо. Спасибо... До свидания. Меня тоже через Иннокентия можно разыскать, когда угодно.
И живой масленщик шагнул за выходящими товарищами.
Жестянщик с матерью стояли возле Матвея.
— Иннокентий, сынок, согрей в котелочке кипятку, а я схожу к соседям поискать хлеба, да провожу молодого человека, — сказала Причандалиха. — Спасибо ему, хоть раз правду слышала про нашу жизнь.
Причандалиха была и в самом деле, видимо, тронута до того, что у ней появилась после речи Матвея нежность и к спокойному мечтателю-сыну, и к юноше-агитатору.
Иннокентий, должно-быть, на такой финал и рассчитывал, потому что в ответ мигнул Матвею и, пожимая ему руку, шепнул: «Будет теперь добрей, а то грызла. Спасибо».
— Не стоит, до свидания.
Матвей вышел за открывшей дверь женщиной, которая отвела его от обрыва и словоохотливо расказала как выйти в город. Матвей пожелал обездоленной женщине спокойной ночи и зашагал домой.
* *
*
