— Что же сделаешь?.. Стачку еще придется организовать, — проговорил Соколов.
— На стачку теперь легко не подымешь мастерские,— сказал Сабинин. — Рабочие еще помнят расстрел. Не захотят, чтобы это повторилось.
— Но молчать нельзя, — покосился Качемов. — Нам перестанут верить.
Матвей обернулся к пропагандисту.
— Комитет этого ничего не знает. Локкерман больше возится с Хейфецами и либералами из-за денег для Красного Креста, чем думает о том, что делается у рабочих...
— А что же может сделать Локкерман или комитет?— возразил пропагандист. — Пусть масса выступает. Мы же все время твердим, что освобождение рабочих есть дело рук самих рабочих.
Он тоже встал из-за стола.
— Положение такое, что рабочие определенно провоцируются на какое-нибудь выступление. Отвечать на провокацию нам не выгодно. Значит, надо ждать, пока изменится обстановка и укрепится организация. А мы ее еще дезорганизуем.
Матвей, посмотрев косо на пропагандиста, дал ему понять взглядом, что вполне принимает на свой счет упрек, но объясняться по этому поводу не стал, а обернулся к кружку.
— Ну, товарищи, стачка не стачка, а как-нибудь ответить на все, начиная с расстрела, нам нужно. Мы не эсэры и за террор, конечно, не возьмемся, но готовыми надо быть ко всему. Что именно нам делать, — подумаем. Я лично посоветуюсь с товарищами. Вместе на следующий раз обсудим. А пока агитацию будем вести в том смысле, что ответить на издевательство нужно так, чтобы даже про зачинщиков стачки жандармы и мастера забыли. Попробуйте поговорить с ребятами — ты, Сигизмунд, с Качемовым в кузне, ты, Илья, с Анатолием в механическом, и остальные тоже каждый у себя в цехе. А пока давайте расходиться. О следующем собрании я сообщу через Качемова или Сигизмунда.
Он и пропагандист стали прощаться. Кружок должен был расходиться не сразу, а по два, по три человека, чтобы не обратить внимания соседей на то, что у Соколова было подозрительное собрание. После Матвея и Черного Утопленника вышел Илья с одним рабочим, потом Зинченко и еще один мастеровой, квартировавший в этом же дворе. Ушли остальные, растекаясь в потемках февральской ночи по закоулкам Темерника...
С этого момента мысль о необходимости организации протеста против самодержавного гнета и торжествующей администрации засела в голове Матвея гвоздем. Но в то же время он не знал — какие, кроме стачки, конкретные формы найти для этого протеста, чтобы в нем могли принять участие значительные массы рабочих.
Однажды, после одного раскольничьего совещания с Щербининым, «Архангелом», Семеном Айзманом и почти всеми другими близкими товарищами, он возвращался с Темерника, где было собрание, в Гниловскую. День был праздничный. Матвей спешил домой, чтобы на свободе почитать, и для сокращения пути решил пойти не через переезд по полотну железной дороги, а степью, пересекая выгон Темерника и Камышевахинскую балку. Когда он поднялся на выгон и стал приближаться к балке, он увидел на ее склоне толпу народа.
Сразу же он догадался, что в балке происходят обычные весенние «кулачки» между гниловским и темерницким головорезническим населением, с одной стороны, и кавалерско-нахичеванским, — с другой. Приблизившись, он убедился, что не ошибся. Балка была полна зрителей обоих полов и всякого возраста. В самом низу ее, среди нескольких тысяч весьма активно относящихся к исходу боя зрителей, дралась „стенка на стенку“ только какая-нибудь сотня бойцов. Любители кулачек напряженно следили за всем процессом задирания, мордобития, движения сцепившихся партий то в одну, то в другую сторону, и то выкрикивали громкие возгласы одобрения или подстрекательства, то замирали в молчаливом ожидании развязки в какой-нибудь из группок бойцов.
У некоторых из зрителей до того разгоралась кровь, что они не выдерживали. Какой-нибудь мастеровой, железнодорожник, береговик, босяк, а не то и приказчик, увидев какое-либо колебание в рядах дерущихся, вдруг срывался с места, бросался в кучу бойцов и увеличивал силы приятельской группы. Другие делали то же, и перевес переходил то к одной стороне, то к другой.
Матвей, когда-то будучи «кавалерцем», принимал участие и сам с Сабиненком в этих «кулачках». Именно мальчишки обычно и заводили кулачки, когда собиралась в балку публика. Они первые начинали дразнить и вызывать друг друга. Затем они сцеплялись для пробы сил, затем переходили к форменной драке, их начинали поддерживать подростки, сюда же вмешивался затем какой-нибудь парень. Эта будто бы явная несправедливость вызывала возмущение той стороны, против ребят которой оказывался дерущимся взрослый, и тогда начинался самый смачный и беспощадный бой взрослых людей, которые сами себе изобретали обиды и тут же бросались мстить за них, доходя в свирепом азарте этого удовольствия до того, что некоторых уносили с поля сражения на руках.
Когда Матвей очутился возле толпы, заканчивалась одна из схваток. Откатывались от места мордобоя взрослые, выскакивали мальчишки. Толпа зрителей пропускала через свои ряды побитых и избегавших избиения героев временно закончившегося боя.
