Матвей, заявив своим горячекрайцам-слушателям на собрании у Причандалихи, что рабочие скоро выступят против самодержавия, стал думать о том, что можно предпринять для такого выступления.
Он встретился вскоре после этого с пропагандистом профессионалом Черным Утопленником, который руководил группой учащихся.
— Вы устраиваете раскол? — спросил тот.
— Да, говорят.
— Ваши раскольники, вероятно, очень несознательный народ. Возьмите меня в какой-нибудь ваш кружок; интересно посмотреть, понимает ли кто-нибудь из рядовых членов кружка что-нибудь в расколе.
Черный Утопленник или иначе Бронштейн, двадцатипялетний интеллигент, с хитрецой ищущего популярности деятеля, расчитывал, что знакомство с раскольниками не будет ему бесполезно ни в коем случае и искал связей с ними с самого начала раскола.
Матвей посмотрел на предусмотрительного профессионала и решил доставить ему желательный случай.
— Хорошо. В среду у меня собрание кружка на Темернике, — пойдемте.
— Серьезно? А как нам встретиться?
Матвей рассказал.
— Но только, — предупредил он, — вы сделаете доклад об истории развития рабочего класса и его революционной борьбы.
— Хорошо. Это моя любимая тема.
— Знаю.
Через несколько дней на квартире кузнеца Соколова Матвей, Качемов, Сигизмунд, Илья, Соколов, Зинченко и еще несколько мастеровых слушали доклад Утопленника.
Доклад был очень живой. Из числа других тем, затрагивавшихся в кружках пропагандистами в это время, вопрос о первых шагах революционной борьбы рабочих в России был наименее отвлеченным и наиболее возбуждающим интерес у рабочих. Бронштейн же постарался его продумать. Поэтому члены кружка были весьма довольны тем, что время было затрачено на такой интересный предмет; но пропагандист, уже когда кончилась официальная часть доклада и начался чай, устроенный женой положительного Соколова, обмолвился парой замечаний насчет возможности при создавшейся обстановке массового вступления в организацию рабочих, так как-де это теперь не так опасно, как было, например, во время «Народной Воли».
Матвей, услышав это замечание, сразу же насторожился.
Вся компания сидела за столом в комнате Василия Терентьевича, смакуя в чае варенье и истребляя домашнее печенье, в изобилии поставленное Ниной Семеновною, покорно проявлявшей радушие ко всем гостям и товарищам мужа.
Еще не отчаявшийся в своем начетничестве Зинченко, ерзая возле соседей и забыв о стакане, пробовал евангельскими доводами м цитатами вырвать у одного из членов кружка согласие на то, что вера в бога не мешает революционной борьбе рабочего класса. Качемов и Сигизмунд, сидевшие рядом с Матвеем, наклонились друг к другу и шептались о том, что хотя профессионал Бронштейн и хорошо сделал доклад, но в Матвее есть что-то особенное, что заставляет верить в него, а не в кого бы то ни было другого. Сам Василий Терентьевич, наблюдая за чаепитием, солидно слушал рассказ Матвея о том, как тот пробовал, будучи восьмилетним мальчиком посадить у себя во дворике на Кавалерке веточки вербы, чтобы вырастить сад, но посадил при этом почти все их почками вниз, так что корень должен был очутиться вверху, что и заметил отец Матвея, взявшийся затем его вразумлять.
Кузнец искренно рассмеялся, представляя себе неудачный опыт матвеева садоводства.
— Так ничего и не выросло там? — спросил он с веселым сочувствием.
— О, нет, — возразил Матвей. — Две вербы посажены были правильно и растут так, что я с удовольствием летом сел бы под ними чаевничать...
Бронштейн, опорожнивший стакан, в это время, продолжал развивать ту мысль, которая привлекла внимание Матвея.
— Теперь не то, конечно. Теперь арестуют члена кружка или даже профессионала, если найдут что нибудь, — вышлют в Сибирь, а оттуда человеку, имеющему связи, стоит только захотеть, и беги за границу. Если же не найдут ничего, то месяц — два подержат в тюрьме и выпускают обратно. Поэтому теперь никому, кроме террористов, не грозят пытки и виселица; прежние революционеры добились того, что теперь по крайней мере казней не будет... Самое большее — путешествие по этапам. Этим мы должны воспользоваться.
— Это неверно! — воскликнул вдруг Матвей пропагандисту резким и безапелляционным тоном: — Болтовня!
Тот вздрогнул, взглянул на Матвея и выжидательно застыл.
— Почему?
— Вы говорите, что участникам революционной борьбы теперь не грозят казни и пытки?
— Да.
— Эго неверно. Весьма вредная фантастическая ахинея, которую нельзя проповедывать сознательным рабочим.
Все члены кружка, допивая чай. обернулись к заспорившим.
Сигизмунд прижался к Матвею.
— Изложите ваш взгляд, — потребовал Утопленник.
