— Надо отвезти кувшины с оливковым маслом и вином, зерно и вяленую рыбу под Сиракузы, — ответил он и спросил: — Сколько влезает в твое судно?
Сиракузы сейчас осаждала карфагенская армия под командованием рабимаханата (главнокомандующего) Гимилькона. Наверное, поиздержалась, а голодный солдат, тем более наемник — это очень взрывоопасный элемент.
— Сто тридцать семь кор (один кор — триста шестьдесят четыре с половиной литра), — четко доложил я.
— Мы заплатим тебе за перевозку по шекелю за каждый кор, — предложил он.
— Мое судно могут захватить сиракузцы, — напомнил я и потребовал: — Двести шекелей.
— Договорились, — согласился старший так быстро, что я пожалел, что не запросил больше.
Вот когда долго готовишься к переговорам, заранее составляешь свою речь, умные и неопровержимые аргументы, всегда получается не так. Потом долго коришь себя, вспоминая провальные моменты, приводишь доводы, о которых забыл упомянуть, изводишь себя попусту, потому что ничего уже не вернуть. Зато когда действуешь спонтанно, не шибко заморачиваясь на результат, получается намного лучше. Особенно, если соглашаешься на меньше, чем тебе собирались предложить.
— Сейчас я дам команду и начнем погрузку, — объявил мой собеседник.
— Мне надо допродать привезенные шкуры крокодилов, освободить трюм, — напомнил я.
— Оставишь у нас на хранение и по возвращении заберешь, — подсказал его спутник, молчавший ранее.
Значит, не зря его взяли с собой.
— Можно и так, — согласился я,
Оставлять недопроданный товар не пришлось, потому что нарисовался купец в паланкине, который несли восемь рабов, а впереди и сзади шли по крепкому негру, вооруженному длинными посохами с тяжелыми навершиями в виде лошадиной головы. Я еще подумал, что у чернокожих детство в заднице играет, скачут на деревянных лошадках. Следом за ними двигался караван из десятка мулов, связанных цепочкой, который вел пожилой раб, скорее всего, грек. Купец оказался тощ и малоросл, несмотря на каблуки высотой сантиметров семь у обуви, напоминающей полусапожки. Поверх пурпурной туники что-то типа короткого персидского кафтана из лисьих шкур мехом внутрь, а сверху плотная шерстяная ткань бордового цвета с вышивкой желтыми нитками — маленькие лошадки скакали на все четыре стороны и промежуточные направления.
— У тебя еще остались крокодильи кожи? — не поприветствовав, спросил он таким тоном, будто я обещал, но нагло кинул.
— Пока есть. Сейчас подойдут и заберут их, — соврал я.
— Сколько осталось? Я покупаю все! — заявил он.
— Если сойдемся в цене, — предупредил я. — Они платят по четыре шекеля за каждую. Дашь больше, будут твои.
— Почему я должен платить больше⁈ — возмутился купец. — Я Эшмуниатон (Бог Эшмун дал), потомок малка (царя)!
— Извини, уважаемый, но я слышал, что в Карфагене нет малков, — возразил ему.
— Сейчас нет, а раньше были, — уже не так спесиво проинформировал он.
— Вот и приезжал бы раньше, — потроллил его, — а сейчас я договорился с людьми, но уступлю тебе, если дашь по четыре с половиной шекеля.
— Четыре и одна десятая, — тут же понты у него пошли побоку, включился торговый азарт.
Сошлись на четырех с четвертью за каждую из оставшихся тридцати восьми крокодильих шкур, и полтора шекеля скинули, чтобы округлить. Всего я получил сто шестьдесят. Расплатились со мной десятью золотыми шекелями, на реверсе которых была изображена идущая лошадь с загнутым хвостом, как у кобылы сразу после случки, но при этом имелось и довольно внушительных размеров достоинство жеребца, и двумя серебряными монетами в пять шекелей с головой Алашии с воткнутыми в волосы колосьями ячменя на аверсе и крылатым, взлетающим конем без половых признаков на реверсе. Один золотой шекель меняется сейчас в Карфагене на пятнадцать серебряных. По словам Элулая, три года назад давали всего двенадцать, поэтому местные купцы берут золото неохотно, боясь девальвации, а из греческих невраждебных полисов, где курс выгоднее — с удовольствием.
— Привезешь еще что-нибудь, сразу скажи махазу, чтобы позвал меня. Я в городе самый богатый купец. Больше меня никто не заплатит, — посоветовал на прощанье Эшмуниатон.
Крокодильи шкуры перегрузили на мулов и повезли в город. В воротах караван встретил махаз, спросил что-то, видимо, за сколько купили, после чего направился к тендеру.
— Тридцать три с пятой частью шекеля, — объявил он, остановившись на пристани напротив меня.
Значит, узнал и у скорняков, сколько и по какой цене купили крокодильи шкуры. Я достал из кармана кожаных штанов заранее приготовленные шесть монет по пять шекелей, по одной в два и один и четвертушку. Самую мелкую монету рубят на две, три или четыре части, чтобы удобнее было расплачиваться, которые берут с большим удовольствием, потому что видно, что внутри, а подделывать невыгодно. Махаз удивился, поняв, что я точно знал, сколько надо будет заплатить.
Он проверил каждую монету на зуб, кивнул, подтверждая, что фальшивых нет, и оповестил:
— Сдачу учту в следующий раз.
А не учтешь, я не обижусь. Став должником, наглеть не будет.
