По сложившейся в последние эпохи традиции задумал обзавестись земельной собственностью. Карфагеняне не любят ковыряться в земле, предпочитают кормиться с моря. Здесь редко встретишь небольшое поле или сад, обрабатываемые одной семьей. Обычно они принадлежат максиям, коренным жителям, которые допустили неконтролируемую эмиграцию и оказались лишними на своей земле. Вокруг города есть несколько небольших деревень, в которых они живут и обрабатывают небольшие поля, выращивая ячмень. Все остальные земли, пригодные для сельского хозяйства, разделены на большие участки и принадлежат богатым карфагенянам, которые используют их в первую очередь, как загородные виллы, и только во вторую что-то выращивают, используя рабский труд. Чаще это сады, виноградники, огороды. Зерновые сажают редко. Обычно это поле, сданное в аренду максию.
Я купил на базаре объезженного жеребца-трехлетка, гнедого с белой полосой на морде, некрупного, но жилистого, стройного, у голубоглазого амазига, как себя называют обитающие в этих краях кочевники. Для карфагенян они все ливийцы, для греков — варвары (берберы). Я вспомнил несколько слов на языке амазигов, с которыми общался, когда служил в римской армии, поэтому уступили мне коня всего за сотню серебряных шекелей. Впрочем, цены на лошадей в Карфагене низкие. Во-первых, карфагеняне предпочитают путешествовать на галерах, на худой конец на спокойных мулах или ослах; во-вторых, порода мелковатая; в-третьих, не приучены к удилам и псалиям. Амазиги управляют конем с помощью веревочной петли на шее. Мне пришлось повозиться с жеребцом, пока не привык к железякам во рту и другому способу передачи команд.
Учил его за городом, заодно объезжая окрестности, изучая их геологию. Это, конечно, не бедная полезными ископаемыми и растительностью Вавилония, хотя низменность рядом с Карфагеном похожа на нее большим количеством соленых озер с набором солей, гипса, кальцинированной соды, фосфоритов… Есть выходы битума. Дальше в горах, покрытых лесами, встречаются руды разных металлов, включая благородные. В сельскохозяйственном плане не сильно отличается от Северной Месопотамии, разве что с поливом проблемы, рек мало и те мелкие. Почвы здесь бурые карбонатные, щелочные, засоленные. Количество осадков немного больше, чем в Халабе, и выпадают в холодное время года, поэтому аборигены предпочитают сеять зерновые осенью. Слой гумуса тонкий, выращивать растения с глубокой корневой системой не рекомендуется, кроме бобовых, которые обожают такие почвы.
Во время поездок я каждый раз набирал небольшие партии нужных мне веществ: пищевую соль, глауберову, сильвинит, соду, тамариск и солонец для изготовления поташа. Заодно спрашивал, не продает ли кто-нибудь небольшую латифундию? Предлагали только огромные, порой в несколько тысяч гектаров, вместе с десятками и даже сотнями рабов. Такое счастье мне было ни к чему. Пришлось бы большую часть года проводить в загородном доме, что, конечно, не так уж и плохо, но не хотелось и с морем расставаться. Я постепенно расширял зону исследования и опроса, пока не нашел то, что мне нужно. Точнее, меня сами нашли. Выехал я в очередной раз поутру из города и по дороге был остановлен молодым мужчиной в недешевой красной тунике. Ему было немного за двадцать, и прямо таки кипел энергией, ни секунды не мог простоять спокойно: вертел головой, дергался, переминался с ноги на ногу, жестикулировал и постоянно плевался. Рядом стоял мул, привязанный к кусту анагириса вонючего или просто вонючки, как называют карфагеняне, и поедал стручки. Я запомнил это растение потому, что семена ядовиты. Из них делают яд для смазывания стрел. При этом бараны запросто поедают опавшие стручки, но мула-экстремала увидел впервые.
— Это не ты хочешь купить участок земли? — спросил мужчина, сплюнув до и после и пожестикулировав посередине.
Не думаю, что он сомневался в этом, потому что другого такого, как я, в Карфагене не сыщешь.
— Мне не нужен большой, денег не хватит, — сразу предупредил я, хотя как раз со средствами проблем нет.
— У меня маленький, всего четыре беткорона (почти шесть гектаров), — сообщил он и сплюнул дважды, будто не мог простить себе, что так беден.
Для Вавилонии был бы большим, но здесь да, сущая безделица.
— Поехали, посмотрим, — согласился я.
