У десятой вешки меня настигла негромкая музыка, словно бы разлитая в сыром воздухе. Тягучие звуки карабкались всё выше и спускались той же дорогой назад: простая разминка для пальцев. Я пошла на звук; его источником оказался одноэтажный коттедж с крышей цвета тасманийского лосося. Дощатую беленую стену оплетал сухой скелет виноградной лозы. Музыка доносилась из эркерного окна, глядящего на улицу. Это был духовой инструмент, и сейчас он звучал иначе: не пел, а ворковал низким грудным голосом. Зачарованная его красотой, я остановилась у ограды. За окном мелькнул силуэт музыканта. Интересно, школьник он или взрослый? По росту не поймешь.
Вдалеке затарахтел мотороллер, и из-за угла показался ярко-зеленый жилет почтальона. Трубач продолжал играть, словно шум ему не мешал, но, когда мотороллер поравнялся с домом, музыка стихла. Почтальон, сбавив ход, сунул в ящик пару конвертов. Минутой позже дверь открылась, и на крыльце появился мужчина в свитере и спортивных штанах. Шея его была обмотана желто-черным полосатым шарфом, и я подумала, что дома у него, наверное, так же холодно, как у нас. Музыкант (это ведь был он?) вынул письма из ящика и, заметив меня, улыбнулся – так здесь обычно делали, поймав чужой взгляд. Ему было лет сорок, вряд ли больше, хотя на висках уже белела седина – будто краской мазнули. Большие очки в темной оправе, мягкая складка над верхней губой и чуть рассеянный взгляд: должно быть, мыслями он был по-прежнему в своих гармониях.
– Я слушала музыку. – Надо же было объяснить, почему я тут торчала. – Очень красиво. Это вы играли?
– Да, – он смутился. – Репетирую. Ничего особенного, рутинная работа.
– А что это за инструмент?
– Французский рог.
– Надо же, никогда о таком не слышала.
– Наверняка слышали. – Он улыбнулся шире, уверенней. – Помните, у Рихарда Штрауса: «Пу-пу-пу-пуу-ру, пу-пу-пу-пуу-ру…»
Напевая, он дирижировал себе свободной рукой. Очки его при этом задорно поблескивали.
– И вы играете в оркестре?
– В Тасманийском симфоническом. – Он махнул конвертами в сторону реки. Потом добавил что-то вроде: «Вот так» – и замолчал. Взгляд снова стал отсутствующим, лишь на губах по-прежнему блуждал призрак улыбки.
– Ну, не буду вас задерживать. Удачи с репетицией.
– Спасибо. Приятно было поболтать.
«Пу-пу-пу-пуу-ру, пу-пу-пу-пуу-ру», – вертелось у меня в голове всю дорогу. Ужасно привязчивый мотивчик. Где-то я его слышала; по радио, наверное.
Дома я заглянула в словарь и обнаружила, что французский рог – это валторна. Так было немного понятней, хотя четких образов в сознании все равно не возникало. Прежде я не слушала оркестровой музыки, если не считать маминого Поля Мориа да обрывков каких-то рявкающих медью симфоний, долетавших иногда из телевизора. А тем временем рядом со мной жили люди, для которых рутинной работой было извлекать из инструментов удивительные звуки. Наверное, при такой жизни от музыки устаешь. Как хорошо, что я только слушатель.
Очередной участник толкнул барабан, и перед глазами у Зои побежали, сливаясь в мерцающее пятно, желтые и синие сектора. Ей было интересно, сколько очков выпадет игроку, но барабан почему-то всё никак не останавливался. Зою стало чуть подташнивать, как на каруселях; она протянула руку, чтобы остановить барабан, и запоздало подумала, что теперь ей, наверное, придется называть букву самой. Она начала мучительно вспоминать, что говорил предыдущий участник, и тут рокочущий голос сверху торжественно объявил: «Слово!» А она-то и букву еще не придумала! «Слово, – повторил ведущий уже мягче и добавил, словно подсказывая: – Ключевое понятие в Ренессансе. Ну? Это же так просто. Главное – правильно сформулировать запрос». Зою охватило волнение. Она ведь должна спасти Витю из лабиринта! Именно поэтому она пришла на передачу. У дверей лабиринта стоят псоглавые стражники, одетые в латы. Они задают хитрые вопросы на логику – Яся когда-то пыталась ей растолковать, в чем подвох, рисовала какие-то схемы… «Слово!» – хором пролаяли стражники, и Зоя, вздрогнув, проснулась. На экране хмурила лобик девица кукольного вида с длинными розовыми ногтями. Она тоже не знала, что сказать.
Уснула, грустно подумала Зоя; это, наверное, первый признак старости – засыпать перед телевизором. Если бы не Витя, ей трудно было бы чувствовать себя такой, как прежде. «Тебе семнадцать лет, – смеялся он. – Честное слово. Больше бы в жизни не дал». Еще он говорил: «У тебя голова в облаках», и ей почему-то было приятно это слышать. Вместо подтрунивания над ее рассеянностью получался романтический образ: девушка на скале и весеннее небо, со всех сторон обступившее ее.
