Когда она вытирала на кухне серый от пыли подоконник, любуясь на предзакатное небо, прозвенел звонок – из немыслимой австралийской полуночи, из австралийской весны, цветущей, как ей казалось, всеми оттенками жар-птицыного хвоста. Она теперь жадно ловила эти слова – Тасмания, Хобарт – по телевизору и в журналах; а заходя в Ясину комнату, всякий раз замирала у карты, висящей над кроватью. Расстояние, разделявшее их, внушало ей смутную тревогу, а сам остров казался таким маленьким и беззащитным, что того и гляди накроет волной.
– Ну что, тепло у вас? – спросила она, готовая, как всегда, угадывать настроение дочери по интонациям, паузам и запинкам.
– Да как тепло… Градусов на десять выше, чем в Москве.
– Ничего, скоро лето наступит, погреетесь. Снеговиков будете из песка лепить. Чудно! А ты, может, приедешь на Новый год? Хоть повидаемся…
– Нет, мам, дорого на Новый год, я смотрела. Да и работы много.
– Ну, тогда хоть на день рождения… А мы завтра Витин справляем, я говорила? Я фильтр ему подарю, для воды. Такой хороший попался: он, знаешь, магнитным полем очищает…
– Чем-чем? – насмешливо перебила Яся. – Ты что, шутишь?
– А что такого? Новейшая разработка, у нас в Туле сделано, между прочим. Ученые из университета…
– Какие ученые? Ты знаешь, что такое магнитное поле?
– Конечно. Мне ж там все объяснили, как им железо из воды удаляют и другие элементы…
– Мама! Ну как так можно?! Тебе лапшу на уши навешали, а ты и поверила. На каком рынке ты его купила? Там же мошенников полно! Почему в магазин не пошла, не посоветовалась заранее?
Почему? – мысленно повторяла Зоя, теребя мягкую пружину телефонного провода; почему у нее никогда ничего не получается? Почему радужное завтра может в один момент покрыться мраком, хотя на горизонте не было ни облачка? Что она теперь подарит Вите и как посмотрит ему в глаза – глупая и никчемная?
– Мам, ты меня слышишь? – настойчиво говорили в трубке, а она глотала слезы и на ощупь, как слепая, шарила по вешалке в поисках кармана и платка. Пальцы скользнули по мягкому, обманчиво-прохладному меху кроличьей куртки, и Зоя в негодовании отдернула руку, будто обжегшись.
Витя почувствовал неладное, стоило ей войти в дверь. Обычно Зою радовала и трогала эта внимательность, такая редкая в мужчинах; но сегодня ей хотелось спрятаться под маской беззаботного веселья, чтобы не портить праздника и не раскисать перед детьми. Повернувшись ко всем спиной, она прошагала на кухню с какой-то преувеличенно-бодрой тирадой, от которой ей самой стало тошно; водрузила на стол коробку с тортом и в наступившей тишине услышала, как тихонько скрипнула кухонная дверь. Две мягкие ладони легли ей на плечи, щеку царапнула сухая утренняя щетина.
– Ты чего? – шепнул он ей на ухо.
– А чего?..
– От тебя будто лекарствами пахнет.
– Это спирт протирочный, – созналась она, и лицо вспыхнуло от стыда. – Я для храбрости хотела, чуть-чуть…
Оборвав себя, Зоя уткнулась ему в шею намокшими глазами и так, в спасительной темноте, словно на исповеди, рассказала про свой злосчастный подарок.
– Ты что же сама на родник ходила? А я на что?
Этот нежный упрек был единственным его ответом – он словно бы отмел все остальное как пыль, как шелуху, и Зоя поняла, что это и в самом деле не имеет значения. Важно лишь то, что ее по-настоящему любят – со всеми ее несовершенствами, с нелепыми поступками и слезами. Любят просто за то, что она есть. Единственная. Бесценная.
В середине октября вдруг исчез ледокол, стоявший у причала в центре города. Я видела его почти каждый день: он мелькал ярко-красным пятном в окне автобуса, который вез меня в университет. А по субботам у набережной кипел рынок, куда я любила выбираться в хорошую погоду. Тихая вода алела под высоченными, этажа в четыре, бортами; ниже ватерлинии они были странно пятнисты, и легко было представить, как корабль медленно наползает на засыпанную снегом плиту, чтобы затем, расколов ее, тяжело ухнуть в черные волны. С недавних пор меня стало тянуть туда, на юг. Само это слово обрело иное значение – исчезли пальмы, пляжи и путевки, и осталось только одно, таинственное и грозное: полюс.
В детстве было иначе. Тогда все книги о снегах превращались для меня в книги о людях. Подвиги и предательства, неудачи и победы – всё казалось ярче на ослепительно-белом фоне Аляски и Антарктики. Читая «Родину снежных бурь», я будто слышала голос Дугласа Моусона, и этот голос был сильнее ледяной пурги, бушевавшей за стенами дощатой хижины. Здесь, в хобартской гавани, я часто вспоминала трудолюбивого и скромного австралийского героя: ведь именно отсюда ушла к берегам Земли Уилкса его шхуна «Аврора». С тех пор минула почти сотня лет, но Антарктика хранит еще столько тайн, что хватит и геологам, и океанографам, и моим соратникам, замеряющим с воздуха движение ледников.
