Зое и самой стало немного стыдно за их неприглядный, изъеденный временем облик. Вот если бы дети увидели ее любимых питерских красавиц! Где она встретила их – на Литейном или, может, на Невском? Начинался дождь, и она, чуть не плача, бежала по незнакомым улицам, то и дело сворачивая в какие-то глухие дворы. Как она появится сейчас перед всеми – опоздавшая, мокрая, расстроенная? Тут сверху хлынуло, как из душа, и Зоя нырнула под ближайший карниз. Он был узким, так что приходилось жаться спиной к дверям, готовым в любой момент распахнуться. Зоя забилась в самый угол у колонны и с тоской заглянула в беспросветное небо. Тут-то она и увидела их. Невероятно легкие в своих каменных одеждах, кариатиды будто парили в воздухе, безмятежно улыбаясь ей сверху. Казалось, их обнаженные руки, налитые нечеловеческой силой, не дают тучам опуститься и раздавить ее. «Всё будет хорошо», – отчетливо прозвучало в голове. Она почему-то сразу поверила им, поверила, что всё обойдется, что никто не будет ее отчитывать, как маленькую, и вечером она уснет счастливой, потому что завтра – долгожданный Эрмитаж.
Потом, пять лет спустя, когда жизнь утекала из нее в набухающую теплым ватную повязку, она вспоминала склоненные к ней девичьи лица. Что помогло ей тогда – попытка вернуть это чувство защищенности? Неумелые молитвы, которые она посылала куда-то в угол палаты, затянутый густой шевелящейся тенью? Никто не смог бы сказать наверняка. Но когда Яся принесла ей в передачке журнал, заложив одну из страниц запиской: «Мама, смотри, Ренессанс!» – она вздрогнула. Четыре фигуры в кокетливых драпировках, безрукие, ясноликие, одинаковые, как близнецы, держали на головах затейливо украшенный балкон. «Зал кариатид в Лувре», – было написано под фотографией. Пышнотелые привратницы эпохи Генриха Второго мало напоминали своих воздушных питерских сестер. Однако Зоя, вернувшись домой, повесила журнальную страничку над кроватью, как оберег. Она всегда умела читать тайные знаки, и голос Леночки, стоявшей сейчас перед портиком Эрехтейона, рассеял ее последние сомнения. Всё обязательно будет хорошо.
Перед тем как идти в заветный зал номер семь, она решила сводить детей в Итальянский дворик. В самом деле, лучше им сначала почувствовать пластику, увидеть, как бесплотная, костяная красота готики оттеняет животную мощь конных статуй пятнадцатого века, с их натянутыми жилами и буграми мышц под бронзовой кожей. А потом, вернувшись к картинам, они уже без труда заметят переход от Средних веков к Возрождению. Так она думала, уверенно шагая во главе своей маленькой процессии. У парадной лестницы, огороженной по случаю выставки веревочным барьером, стояли два больших красочных щита, и она невольно задержалась, чтобы рассмотреть их. Это были фрагменты всё той же картины с обложки буклета: справа юноша с факелом, слева – двое отставших детей. Теперь, в этом плакатном формате, их лица казались почти уродливыми: искривленные беззвучным криком рты, пустые глаза под низкими лбами. В них было что-то от брейгелевских слепцов, которые так напугали ее однажды. Кто мог рисовать такое в салонном восемнадцатом веке? Зоя поняла вдруг, что не хочет знать. Ей будто шепнули на ухо: не думай об этом, – и она подчинилась, как всегда подчинялась бессознательным порывам. Остановившись на миг, махнула рукой Вите с детьми: ну же, скорее, нам еще столько нужно посмотреть! У входа в Итальянский дворик она еще чувствовала смутное беспокойство, но потом и оно растворилось. Осталась только радость, чистая, как колодезная вода.
Серый матерчатый купол, натянутый над бассейном, снизу казался огромным, как небо. От долгой неподвижности я начала замерзать, но мне нравилось лежать так, покачиваясь на слабеньких волнах, и слушать убаюкивающее, как белый шум, подводное гудение. Не надо было никуда спешить – по крайней мере еще полчаса. Не надо было думать, хотя все равно думалось: об учебе, о мелких заботах, о вчерашней прогулке в лесу у подножья горы Веллингтон. Я закрывала глаза и видела тропинку, прорезающую светлые мелколиственные заросли, слышала шум водопада, и даже теплый травяной аромат, казалось, пробивался сквозь едкий запах хлорки. Тропинка уходила далеко вверх по склону. Будь у меня машина, можно было бы бродить там весь день, до самого заката, не думая о том, что пропустишь последний автобус. Надо все-таки пойти учиться вождению, иначе я так ничего здесь и не посмотрю. Это всегда был самый навязчивый мой страх – не успеть. А ведь прошло уже почти три месяца с моего приезда. Слишком часто я замираю от случайного звука или знака, от сходства, от напоминания; слишком много мечтаю, лежа в постели без сна. А утром встаю разбитой, и нет больше отрезвляющего холода в комнате, чтобы меня расшевелить.
