Я хотела объяснить ей, что нельзя отвергать всё скопом, не подумав; а если неохота разбираться, надо просто знать, кому можно доверять, а кому нет. Но времени на серьезные разговоры уже не было: впереди маячил указатель на выезд с моста. Поток машин становился плотнее, и концерт надвигался так же неуклонно, как желтоватая глыба отеля с зеркально-черными окнами.
Место у меня в этот раз было гораздо дальше от сцены. Вся надежда – на бинокль. Едва заиграла музыка, как голова моя стала пустой и звонкой, а мир, напротив, заполнился красками, и я впитывала их всем телом, как умеют насекомые. Мне было радостно сидеть в этих бетонных стенах, чью убогость я уже не замечала. Маленькая коренастая скрипачка казалась красавицей в своем огненном платье с блестками. Она исполняла концерт Бруха, и звуки ее скрипки, то певучие, то по-цыгански зычные, были почти осязаемыми – плоть и кровь в сравнении с жидкой, как подслащенная водичка, маминой музыкой. Даже не верилось, что один и тот же инструмент может так преображаться в умелых руках.
До самого перерыва, пока царила скрипка, мне было достаточно лишь чувствовать присутствие Люка. Но во втором отделении, когда пятно пламени на сцене погасло и оркестр сомкнулся над опустевшим пятачком, я потянулась к биноклю. Люк, склонив голову, смотрел на дирижера поверх очков; валторна лежала на коленях мундштуком вверх, готовая ожить от его дыхания. Ни струны, ни клавиши не уподобят человека богу – только духовой инструмент. Задумчивые, чуть тревожные аккорды подхватили меня; так, наверное, падают в чьи-то сильные руки за миг до обморока – с той лишь разницей, что я-то не лишилась чувств, о нет. Я была бы даже рада приглушить их, чтобы эта симфония – тоже, по иронии судьбы, Девятая – не бередила свежей раны. Отрываясь от бинокля, чтобы глотнуть воздуха, я видела горящие в полумраке зала таблички «Выход», но было ясно, что выхода у меня нет, что я тону в этой цистерне, до краев налитой неразбавленными чувствами. Уже нельзя было различить, где верх, где низ и что мне важнее: слышать грозовые раскаты литавр и пение пастушьего рожка или видеть, как губы Люка прижимаются к мундштуку, а рука ныряет в жаркую темноту раструба. Зачем я пришла сюда – ради музыки или ради музыканта?
В стеклянных стенах гостиничного фойе было черным-черно, и желтые пятна фонарей не рассеивали мрак, а лишь подчеркивали его. Я никогда еще не бывала в центре города так поздно: автобусы переставали ходить после восьми. Ни одного такси у входа в отель видно не было – судя по всему, хобартские меломаны привыкли ездить на своих машинах.
Порыв ветра смял платок на моей груди, словно хотел охладить растревоженное сердце. Я отступила в сторону, чтобы не загораживать дорогу, и неловкими пальцами скрепила концы платка, не сводя глаз с дверей. Неторопливо выходили разодетые старушки, делясь впечатлениями; проплыл над головами узкий конец контрабасового чехла. Я стала замерзать; подол летнего платья скользил по ногам, руки покрылись мурашками. На периферии зрения мелькнуло яркое пятно, заурчала, приближаясь, машина. Такси. Остановилось у входа, высаживая пассажиров. На освободившееся место никто не претендовал – зрители проходили мимо, не обращая на нее внимания. Если я сяду сейчас, то уже через десять минут буду дома. Горячий душ и чай. Я бросила последний взгляд на стеклянные двери – и увидела Люка.
На нем был синий полуспортивный костюм, в руках – кофр, повторяющий очертания валторны. На лице блуждала тень улыбки, будто он только что перекинулся шуткой с кем-то из коллег. Перед лестницей он рассеянно скользнул взглядом вокруг и, заметив меня, остановился. Я кивнула, сказала «Хэлло» – одними губами, моментально осипнув.
– Понравился концерт? – спросил он весело.
Помнит ли он меня? Я ведь сказала ему, что никогда не слышала про валторну, а теперь стою тут, разодетая, как на бал. Догадается ли он, зачем я пришла? Мне почудилось, что покровы, отделяющие мои мысли от посторонних глаз, так же тонки, как ткань платья; и от этого стало еще холодней.
– Да, очень понравился. Я так рада, что решила сходить. Раньше никогда не слушала классическую музыку. Так странно, что именно здесь, на краю света…
Я несла полную чушь и уже не могла остановиться, потому что знала: стоит мне умолкнуть – и он тут же исчезнет.
– А вы откуда?
Мой ответ, казалось, удивил его, как удивлял всех, с кем я знакомилась: то ли это была форма вежливости, то ли на острове в самом деле редко встречали русских.
– Да, забавно получилось.
Он, кажется, хотел сказать что-то еще, но тут со стороны гавани донесся молодецкий свист и вслед за этим – хохот нескольких глоток. Должно быть, это гуляли моряки с корабля американских ВМС. Я уже встречала их: одетые в штатское, с бритыми головами, они слонялись по городу в поисках развлечений, мало отличаясь в этом от китобоев девятнадцатого века.
– У вас где машина запаркована? – спросил Люк.
– У меня нет машины. Такси возьму.
– А где живете?
