Прежде чем отправиться дальше, король с сестрой, а за ними придворные стали бросать в толпу су и денье. Львиная доля досталась помосту; шуты, получив милостивое дозволение «аббата» в виде кивка, стали подбирать монеты. Кинувшись за теми, что падали на землю, горожане устроили настоящую свалку. Как водится в таких случаях, не обошлось без потасовок. Кортеж вовремя тронулся с места, в противном случае задохнулся бы в облаке пыли.
Таков Париж. Таким вот образом он приветствовал миропомазанников, видимо, давая тем самым понять, что город не унывает, несмотря на войны и налоги, и рад новому королю. Поэтому духовенство всегда поторапливало процессию, когда она проезжала по улице Сент-Антуан, в частности, у перекрестков с улицами Сен-Катрин и Руа де Сисиль.
Дальше шутов не было — одни горожане, которые бурно выражали преданность власти и желали доброго здравия своему королю и его сестре. В сторону августейших особ охапками летели цветы и сыпались поздравления, в обмен — на землю со звоном падали монеты.
— Я же говорил, — ворчал Гийом де Клюни, епископ Пуатье, обращаясь к коллеге, — надо было ехать по Сен-Дени. Но кто меня послушал? В результате мы стали объектом для насмешек у черни.
— От ворот Святого Дени и дорога шире, — поддержал его епископ Парижский Гоше де Кутанс, — а теперь придется пробираться по трущобам. Даст бог, у ратуши повернем на набережную, оттуда по Арси до Трус-Ваш и далее уже прямиком до Лувра.
И всю дорогу, пока добирались до Гревской площади, аббаты и епископы в тревоге озирались по сторонам, опасаясь встречи с «филиалом» шутов. На их счастье, все обошлось: кортеж благополучно добрался до ратуши, миновал Винную пристань, повернул на улицу Сен-Мартен, затем по Трус-Ваш выехал на Ферронри и далее — по Сент-Оноре, улице Королей, как называли ее парижане со времен Карла V. Следующей улицей, по которой надлежало двигаться в направлении Лувра, была Австрийская, в новом столетии сменившая свое название на улицу Страуса.
Король и его сестра были довольны. Они любили Париж; он, веселый и озорной, отвечал им тем же. И власть верила парижанам, надеясь, что они всегда придут на помощь в случае войны или иной какой беды, ибо такой пышный въезд миропомазанника прославлял его союз со своей столицей, с людьми, жившими в ней.
Герцог Орлеанский так и не вернулся в Бретань. Первые семь дней он бражничал с друзьями сначала в Лувре, потом в собственном дворце и парижских кабаках. Эти же семь ночей он провел в красной комнате (красной была дверь и три смежных стены) с мадемуазель де Монгильон, дочерью королевского конюшего. Следующая неделя — тот же разгул и ночь в оранжевой комнате с мадемуазель Геральдой де Релак, внебрачной дочерью адмирала Жоакена. Третья неделя — все то же, но уже в желтой комнате с племянницей смотрителя вод и лесов Филиппа Дезэссара, Азалией де Морвей. Четвертая неделя — зеленая комната и внучка канцлера д’Ориоля, мадемуазель д’Анвиль. Пятая неделя — голубые покои и дочь от внебрачного сына сеньора де Сегре, мадемуазель Лаина де Ла Вернад. Шестая неделя — синие апартаменты и молодая вдова Жана де Буаредон госпожа Мелисенда. Седьмая неделя — фиолетовая комната и сестра камергера короля Жана де Ла Грютюза, мадемуазель Алиса де Ла Грютюз. Вслед за этим следующие семь недель — и все сначала с той разницей, что «дамы ночи» шли уже под другими именами и фамилиями. Дошло до того, что принц осунулся, побледнел, стал валиться с ног прямо на ровном месте. О бретонской помолвке он уже смутно помнил. Друзья советовали ему покинуть двор, уверяя, что все здесь подстроено и ничего хорошего это не сулит. Принц клялся покончить со всем этим и на следующий же день оставить Париж, но наступало утро, он вставал с постели весь разбитый, с красными глазами и заявлял, беря трясущимися руками бокал с вином, что в таком состоянии он не может ехать, он должен выглядеть свежим и набраться сил: в Бретани, насколько помнится, его ждет невеста. Однако новый день, как две половины яблока, походил на остальные, и не видно было этому конца.
Все же настало наконец время, когда ресурсы мадам дю Бушаж иссякли и принц, выразив по этому поводу бурный протест, теперь уже твердо пообещал уехать, сказав своим соратникам, что «слава богу, покидает эту ведьму, которая заманила его сюда и не выпускает из своих когтей».
Спустя день-другой после празднеств Анна предложила Этьену верховую загородную прогулку. Этьен не знал, куда они поедут, не знал и того, сколько человек будут их сопровождать; он думал о том, сказать или нет о своей любви. Не устами друзей, а своими. Но не рано ли? С другой стороны, когда еще выпадет такой случай? Не исключено также, что Анна и рассчитывала в ходе этой прогулки на его признания. Удобнее случая не найти. И он заметно волновался, поджидая регентшу у стремени коня во внутреннем. Квадратном, дворе Лувра. Другую лошадь держал в поводу конюх.
