— Ну, слава богу, наконец ты отыскала веник, которым вымела сор из души. Однако, черт побери, Анюта, не пропадать же улыбке, которая, несомненно, вызовет восхищение у того, кто так жаждет ее увидеть. Он идет справа, подари ему свои губы и глаза. Одна любовь убьет другую — незыблемый закон жизни; этому учил, помнится, кто-то из древних мыслителей.
— Только что я подарила Этьену и то и другое, Катрин, милая. Боже мой, как я тебя люблю!
А народ уже готовился к веселью, зная по опыту и от стариков, что оно продлится не один день — с песнями, танцами, буффонадами и обильными застольями, на которых рекой течет вино. Как всегда в таких случаях, да и многих, им подобных, не обошлось без пересудов среди горожан.
— Юный король-то пригож собой и в седле сидит крепко, — говорили одни, — да вот нос у него крупноват и ростом маловат; но с носа воду не пить, а росту со временем нужным быть.
— Слух идет, он хилый, часто болеет, — поддерживали беседу другие. — Упаси бог, уйдет молодым в мир иной. Кто тогда царствовать станет?
— Его сестра! — авторитетно заявляли третьи. — Нынче ведь она — регентша. Да только как же это — сроду не было баб на троне Франции.
— Теперь, стало быть, будет, — охотно вступали в разговор четвертые. — Покойный король самой умной из баб ее назвал. Не зря, надо думать.
— Не допустит этого братец покойного короля, тоже Людовик, только Орлеанский, — возражали пятые. — Толкуют, бабник этот герцог тот еще, штук по пять обслуживает за раз.
— Да уж куда там! — возмущались женщины, покатываясь со смеху. И принялись наперебой: — Это каким же надо быть жеребцом! А откуда они там, жеребцы-то, во дворцах ихних? Любого возьми, так он, поди, и одну-то не сумеет обслужить как надо, так и слезет с нее, почесывая затылок. Да и бабы-то у них хилые — впятером на одного! Одна на пятерых — вот какою баба должна быть. А так, чего же — только пощекочешь ее, она уж и поплыла. Тьфу ты, курица!
И все, кто был поблизости, закатились хохотом.
В самый разгар празднеств герцог велел позвать к себе Рибейрака.
— Ну, что там поделывает сестричка короля? — спросил он, развалившись на диване и потягивая вино из кубка. — Вышивает ковер с изображением любовных сцен из «Декамерона» или, быть может, — нарочито сдвинул он брови, — собирает полки для похода на короля Ричарда? — Он раскатисто захохотал: — Сделаем оговорку: вместо Ричарда она возмечтала свалить с ног Габсбурга, а самой стать императрицей!
— Анна де Боже весьма опечалена вашим отъездом в Бретань, монсеньор, — коротко ответил Рибейрак. — Это вызвало в ней обиду.
— Так она надула губки? Я знаю, почему: эта дурочка все еще намерена подчинить меня себе. Не выйдет! Это она должна подчиняться мне, а не наоборот. Я назначу ей аудиенцию в своем парижском дворце, соблаговолит — милости просим на прием. Только пусть не рассчитывает на любовь: мне противно глядеть в ее пустые и холодные глаза.
— Надо полагать, принц, ваши глаза тоже не приводят регентшу в восторг, и точку в этом поставила церемония коронации, где вы ни разу не соизволили посмотреть в ее сторону.
— Не бог весть какое зрелище я бы увидел. Пусть знает, что я не боюсь ее.
— Ей известно о вашей помолвке.
Герцог допил вино, небрежно поставил бокал на столик.
— Неужели? Но как, черт побери! Впрочем, у нее, как и у папочки, конечно же, повсюду шпионы. Что ж, коронация — неплохой повод для того, чтобы выманить меня из Бретани. Но это ненадолго: клянусь честью, как только утихнут празднества, я отправлюсь к невесте. Черт возьми, такая милая девчушка, любит сладости и все, что блестит. И она подарит мне Бретань, Рибейрак! Неплохое приданое, как считаешь? Вот когда настанет пора свести счеты с дочкой старого короля.
— Это будет еще не скоро, принц, а пока я хотел бы передать вам просьбу гофмейстерины двора. Она желает побеседовать с вами.
— Мадам Катрин дю Бушаж? Твоя любовница? Любопытно. Не думаю, что она хочет о чем-то попросить: регентша не откажет ей ни в чем. Значит, эта дама намерена что-то предложить мне; если себя, то я отказываюсь: дважды входить в одну реку не в моих правилах.
— О, вряд ли столь знатной особе пришло бы это в голову, монсеньор. Как и многим, ей известны ваши привычки.
— Я тоже так думаю. Но ты, вероятно, знаешь или предполагаешь, о чем пойдет речь? Неужто она не сказала тебе?
— Не сочла нужным. Единственное, что я могу сказать вам по этому поводу, монсеньор, — гофмейстерина уверена, что вы не откажетесь от угощения, которое она вам приготовила.
Глаза у герцога Орлеанского заблестели, губы медленно растянулись в плотоядной улыбке.
— Хм, вот даже как! Что ж, поглядим. Скажи ей, что я готов ее принять. Ты же, друг мой, как и раньше, будешь сообщать моим агентам интересующие меня сведения.
— Ваш покорный слуга, монсеньор.
И, откланявшись, Рибейрак ушел. Встретив немного погодя Этьена, он сказал ему:
— Все идет, как задумано: герцог клюнул на приманку.
— Из этого следует, Филипп, что ты по-прежнему пользуешься его доверием.
— И так же, как и раньше, я буду снабжать его людей сведениями, которые получу от регентши.
— Отлично! Что еще?
