Вообще дела были, и их надо было решать быстро. В первую очередь были собраны все ценные бумаги и документы, которые могли понадобиться. Да и вообще, всё, что было связано с его пребыванием в этом доме, должно было уйти вместе с ним. Когда с бумагами было покончено, настал черёд ценностей материальных. Всё он не мог тащить с собой по известным причинам. Хранить в доме ничего не стоило, тут при случае всё прошмонают. Надо придумать что-нибудь, чтобы можно было быстро достать то, что спрятано. При этом, желательно, не в самом доме. Почему-то стало казаться, что, куда бы он ни спрятал своё добро, его везде отыщут ушлые бродяги.
В огороде глухо залаял Жук. Беспальчий напрягся. Замер, прислушиваясь, что там происходит. Толком ничего слышно не было. Жук рычал недолго, потом всё успокоилось. Бес некоторое время прислушивался, потом выглянул во двор. Всё было тихо. Списав всё на счёт пьянчуг, которые иной раз бродили вдоль забора, он успокоился. Внезапная мысль заставила его остановиться на пороге, довольная улыбка осенила лицо. Теперь он знал, куда можно спрятать хабар.
Я лежал в дупле большого дерева, всё тело затекло, но было ужасно трудно заставить себя подняться. Я просто лежал и страдальчески морщился, когда огромный дятел стал долбить по стволу где-то у меня за спиной. Он долбил, время от времени как будто глухо ворча: «Пошёл вон. Пошёл отсюда. Чтоб тебя… Не лезь сюда». Я хотел возразить наглому дятлу, что дупло моё и никуда я не пойду, и только набрал воздуха в лёгкие, чтобы это сделать, проснулся. Мне было непонятно, где я нахожусь, глаза не могли сфокусироваться на конкретном предмете, всё расплывалось, и любое движение причиняло боль. Едва я попытался приподнять голову, как страшное головокружение скрутило меня в бараний рог, и я едва не отключился. Ничего не могу вспомнить. Лёжа с закрытыми глазами, я пытался вспомнить, что было вчера, и вчера ли? Hie же я всё-таки оказался? Надо всё же попытаться осмотреть мой приют. Приоткрыв один глаз, я попытался осмотреться. Одним глазом это оказалось намного легче сделать. Так всё виделось чётче, и голова меньше кружилась. Прямо передо мной находилось круглое отверстие приличного размера. Видимо, это вход. Неужели и вправду дупло? Я потянул разбитым носом воздух, пытаясь принюхаться. Нос залёг, и обоняние мне отказало. Во рту неприятно ворочался распухший язык. Кое-как раскрыв слипшиеся губы, я попытался выплюнуть какой-то предмет, лежащий за правой щекой. Это был не зуб, к счастью, а небольшой камушек. Разбитые губы тут же стали кровоточить и щипать, но попавшая в рот кровь облегчающе подействовала, язык смягчился и стал выделять слюну, которая увлажнила горло. Во рту противно липли к нёбу какие-то комочки горьковатой слизи. Видимо, свернувшаяся кровь. Захотелось сплюнуть. По неясной причине мне не хотелось это делать на пол, и я, собрав всё это в один смачный плевок, попытался запустить его наружу. Разбитые губы и здесь меня подвели. Вместо сильного плевка у меня получилось что-то наподобие детского срыгивания. Брезгливо отёршись, я сделал попытку выбраться из этого гнезда непонятного происхождения.
Едва я подполз к выходу, как чья-то тень заслонила свет. Прямо мне в лицо скалилась белозубой ухмылкой собачья морда. В первый момент я опешил и примёрз к полу. Затем пёс куда-то исчез, и я со сдавленным хрипом отскочил в угол. Это была собачья будка. Всё резко встало на места. Единственное, чего я не мог вспомнить, как я оказался в собачьей конуре. Жук — это был, без сомнения, он — шумно лакал воду, находясь за стенкой будки, где-то возле моего правого уха. Мне жутко захотелось пить. Пёс всё лакал и лакал. Казалось, он никогда не прекратит это делать.
Когда чего-то хочется, то только об этом и думаешь. Особенно, если мысли сплошь о воде и еде. Если со вторым я мог потерпеть, то в воде я нуждался катастрофически. Набравшись смелости, я вновь попытался покинуть мой временный приют. Я успокаивал себя мыслями о том, что пёс не разорвал меня сразу, значит и теперь повременит. Но, едва я высунулся из конуры, как он с рычанием, не сулящим ничего хорошего, подошёл ко мне. Пришлось срочно вернуться на исходную позицию. Хорошо, хоть в будке он меня почему-то не трогает. Ситуация казалась патовой, и я по-детски заплакал. Было обидно за всё. За побои, за свою жизнь и ещё за что-то, пока не оформившееся в моей голове. Стресс нашёл выход вместе с моим плачем. Скоро я успокоился и задремал, свернувшись на полу, покрытом соломенным матом, посыпанным сверху сосновыми опилками и собачьей шерстью. А через некоторое время ко мне присоединился Жук. Навалился мне на ноги своей горячей тушей, а голову высунул наружу.
