Душ взбодрил меня. Тело, как будто его промыли живой водой, перестало саднить и болеть повсюду. Если бы не горе, я бы совсем неплохо себя чувствовал. Один вопрос по-прежнему меня одолевал: сколько дней я не был дома? Который сейчас день недели? Одевшись, я решил выяснить это немедленно. В голове была какая-то каша. Невозможно было поверить, что мама умерла. Да, она была больна, давно и серьёзно. Диабет пожирал её заживо. Но люди живут
Как робот, я вошёл в дом, стараясь не смотреть в сторону креста и венков. Я не знал, дома ли тело матери. Набравшись смелости, решительно вошёл в зал. Ни тела, ни гроба. На диване сидел отец, отрешённо сжимая телефонную трубку в руке. Я медленно подошёл к нему. В телефонной трубке явственно слышались короткие гудки. Вытащив телефон из рук отца, я положил его на базу.
— Расскажи, что произошло. Где мама? Как она умерла?
— В морге. Завтра забирать, — проронил отец, не поднимая головы. И продолжил: — Сосуд головного мозга лопнул. Умерла мгновенно. Она тёте Рае инсулин понесла, ей срочно понадобился, так по дороге и умерла.
— Когда это случилось?
— В пятницу вечером.
— Какой сегодня день? Не смотри так, я действительно не знаю.
— Воскресенье, закончилось почти. Как, ты не знаешь, где пробыл два дня?
— Где — знаю. Сколько — не знал. — Отец тяжело вздохнул. Поглядел на меня хмуро, как будто не верил ни одному моему слову, глухо спросил:
— Наркоманил где-то? Ну, не стесняйся, говори. Я, между прочим, в школу заходил… — закончить я ему не дал. Вдруг стало очень обидно, и ещё горько отозвалось эхо прошлых обид, и я заорал ему прямо в глаза с перекосившимся от плача лицом:
— В школу ты заходил?! А сколько раз ты там был?! Сколько раз ты поинтересовался мной? Ты сам был мне отличным примером, правда?!! Ты хоть знаешь, где моя школа находится?! — так я орал минуты три. Отец не перебивал, только голова клонилась всё ниже. А когда я иссяк, тихо сказал: «Прости, сынок», — и заплакал скупыми мужскими слезами. Я вдруг увидел, что отец действительно любит меня, и маму любит. Он не стеснялся своих слёз. Прямо смотрел мне в глаза, по щекам пролегли мокрые дорожки. Капли слёз собрались у подбородка, и он отёр их тыльной стороной ладони. Ещё раз произнёс: «Прости», — и вышел из комнаты.
Меня трясло, как в лихорадке. Разбитые губы жгли солёные слёзы. Я упал на диван и провалился в сон, как в яму.
Разбудил меня тихий, настойчивый голос отца. Он просил меня проснуться и идти завтракать.
— Вася, сынок. Нам ещё за мамой ехать надо.
Я вскочил как ужаленный. Вспомнил всё и сник. Крепкие руки отца взяли меня за плечи и повели на кухню. Завтрак был очень вкусный, и я его смолотил в секунды. Было неловко, что я так бодро ем. Было неловко, что я хочу чего-то, что я могу дышать, когда у меня умерла мама. Но жизнь упрямо продолжалась, и я ничего не мог с этим поделать.
Отец торопливо собирался. Он договорился на работе, и ему выделили транспорт. Грузовой «УАЗ», обитый красным бархатом, устеленный еловыми ветками, чахоточно покашливая мотором, ожидал у двора. Мы втиснулись в узкую кабину, похожую на железную бочку, и я выпал из реальности. Всё происходящее, казалось, было не со мной. Какие-то люди подходили, говорили дежурные фразы, соболезновали. Некоторых я знал, многих не помнил вовсе. Во всём этом была какая-то фальшь. Я не сомневался, люди говорили искренне, но это было не их горе. Они тяготились чужой бедой и уже обменивались мнениями, что будет теперь с моим отцом и со мной.
Погода хмурилась. Казалось, что весь мир скорбит вместе со мной. Но вот скорби-то и не было. Куча всяких срочных дел заслонила нас с отцом от неё зыбким барьером. Справки, свидетельства, морг, прощание у родного двора. Я глядел в гроб и видел другого человека. Это была не мама.
Это было её тело. Без мамы тело стало другим. Оно было, а мамы не было. Люди говорили вокруг, что она как будто заснула, что как живая лежит. Говорили, что я ничего ещё не понял, раз не плачу и не бьюсь в истерике. Я слышал всех и никого конкретно. Людское любопытство раздражало, но как-то за кадром, не напрямую.
Потом стук молотков по крышке гроба вернул меня в реальность. Я навсегда, наверное, запомнил этот звук. Дюжие парни из похоронной команды подхватили гроб и установили над сырой могилой. Эта яма с отвесными краями станет последним пристанищем каждому из нас в своё время. Лаги достали, и гроб плавно опустили на дно на верёвках. Нам позволили — всем, кто пожелал, — бросить несколько горстей земли в могилу. Когда процессия справилась с этим, парни заработали лопатами, засыпая оборвавшуюся жизнь моей матери. Засыпая весь её мир. Обрывая все нити, которые к ней тянулись от других людей.
