– Из-за чего вы спорили, Алексей, – спросил Гинзбург, искоса поглядывая на меня. Его руки крепко сжимали руль усталой Шкоды.
– Из-за глупости, – ответил я, – так бывало, если мы начинали спорить, это могло перерасти в небольшую перепалку. В последний раз дело касалось совсем метафизических тем. Мы спорили об актуальности каббалистических учений в наше время.
Лейтенант неопределённо хмыкнул.
– Мы разошлись по домам, – продолжил я, – и после этого не разговаривали двое суток. Обычно мы мирились на третий день, признавая пустячность наших разногласий. Ещё раз повторяю, такие эпизоды в нашей дружбе исчисляются сотнями. Кимми был ярым спорщиком. Как, впрочем, и я.
Сыщик молчал, делая вид, что сосредоточился на дороге.
– Я закурю? – спросил я.
– Да. Кури, – ответил лейтенант, – хотя я этого не одобряю.
– Бережёте свое здоровье? – спросил я, закуривая сигарету.
– Нет, просто не нравится вдыхать чужие отходы.
Я приоткрыл окно, но дым, словно смеясь надо мной, повиновался каким-то своим турбулентным законам и поплыл в сторону лейтенанта. Тот кашлянул и неодобрительно на меня посмотрел.
– Не вижу смысла в курении, – сказал Гинзбург.
– Наверное, я тоже.
– Почему же куришь, если не видишь смысла?
– В чем есть смысл, вообще? Это просто мой выбор. Курящие же люди не жалуются, что некурящие не курят?
– Медики говорят… – начал лейтенант.
– Медики ещё никого не отучили курить, – прервал я, – но многим испортили удовольствие. Давайте оставим эту тему. За всю свою жизнь я и без Вас наслушался лекций о вреде курения.
Лейтенант сжал руки на руле и остаток пути мы проехали молча. Когда мы подъехали к церкви, лейтенант изумленно вскинул брови.
– Ты уверен, что эта халупа функционирует как церковь? – спросил он.
– Католическая вера не очень популярна у нас, – ответил я, – но это не значит, что её нет.
Мы покинули автомобиль и направились ко входу. Я покривил бы душой, сказав, что я не волновался. Я уже начал жалеть о том, что так необдуманно ляпнул о своём алиби. Я не знал, чего ожидать от неустойчивой психики отца Марка, но надеялся, что он поймет в чём дело и включится в игру.
Лейтенант вежливо постучал в дверь. Я уже имеющий опыт в этом деле, забарабанил в дверь. Но мы не услышали и шагов за дверью, ни недовольного кряхтения преподобного отца.
– Эй, отец Марк, – крикнул я, продолжив стучать, – открывай дверь!
– Может быть, его нет на месте? – спросил лейтенант.
– Нет, думаю, он там. Просто перебрал вчера, наверное, – лейтенант посмотрел на меня с любопытством, – у всех есть грехи, товарищ лейтенант, алкоголизм не самый страшный из них.
Я стукнул ещё пару раз, в двери что-то щелкнуло, и она приоткрылась. Гинзбург склонил голову и заглянул в щель между косяком и дверью. Повернувшись ко мне, лейтенант очень странно на меня посмотрел.
– Жди тут, – сказал он и с размаху пнул дверь. Дверь была очень старой и такого обращения она не выдержала, с треском влетев внутрь.
Я заглянул в дверной проем и остолбенел. Отец Марк висел на потолочной балке, слегка раскачиваясь из стороны в сторону. На лице преподобного застыла маска невообразимого страдания. Священник повесился, взяв на себя самый тяжкий из всех грехов.
– Я вынужден задержать Вас, – сказал лейтенант.
Гинзбург взял меня под руку и повел к автомобилю. Посадив меня на заднее сиденье, он принялся возиться с рацией, вызывая экспертов, криминалистов, а может ещё кого.
Я не находил слов, чтобы сказать что-то осмысленное.
*
Я смутно помню, как лейтенант отвёз меня в отделение милиции. Находившись в полной прострации, я не мог адекватно воспринимать окружающую реальность. Отчаянно хотелось закинутся колёсами и абстрагироваться от всего. Таблетки остались дома, и это играло мне на руку. Сотрудники правоохранительных органов, обыскав меня, ничего подозрительного не обнаружили.
Я автоматически отвечал на какие-то вопросы, подписывая какие-то протоколы. Все положенные действия я совершал в сомнамбулическом состоянии. Я покорно сунул руки в чернила, когда с меня снимали отпечатки пальцев, и так же покорно закатал рукав, позволив взять кровь на анализ. Вопреки расхожим слухам, милиционеры оказались вежливыми и беззлобными.
Меня закрыли в одиночной грязной камере, стены которой украшали различные непотребные надписи. Сырая штукатурка отваливалась толстыми слоями, а на потолке желтели разводы непонятного происхождения. Ужасно пахло мочой, я повернул голову и увидел источник удушающего запаха – грязный загаженный унитаз, необремененный стульчаком. Я сел на продавленную шконку и прислонился к стене, позволив путанным мыслям носиться в моём болезненном разуме.