Отец Марк оказался гораздо слаб характером, вопреки моему мнению. Преподобный не смог справится с утратой своего я. Он покончил жизнь самоубийством, в этом я был абсолютно уверен. Священник предпочел трусливый уход из жизни вместо того, чтобы смириться со своей сутью. Я не мог осуждать его за такой выбор. Ко всему прочему, эта смерть могла быть вполне заслуженной, учитывая количество жертв преподобного Марка, но несмотря на это, я сочувствовал его заблудшей душе. За последний вечер я сильно к нему привязался. Убийство словно породнило нас, скрепив узами более крепкими чем кровное родство. Своим бескомпромиссным одиночеством священник очень сильно был похож на меня. Только вот сублимация у нас была разная: он был зациклен на убийствах «проклятых» людей, а я – на книгах, которые с не меньшим остервенением читал.
Наркотическая ломка усугубилась замкнутым пространством вонючей камеры. Стены огородили меня от внешнего мира, но спасти от панических мыслей были не в состоянии. Они не могли отгородить меня от мертвецов, что окружали меня. Сначала Луиза, потом старина Кимми и, наконец, несчастный отец Марк. Кто будет следующий в этой ужасной цепочке смертей? Может быть, я? Возможно, профессор Ганс? Или чем чёрт не шутит, лейтенант Гинзбург? Ведь все, кто имел несчастье иметь со мной дела отправляются прямиком к праотцам.
Я поднял глаза на обшарпанную стену, центральное место в композиции каракулей занимала яркая надпись, намалёванная то ли кровью, то ли экскрементами.
«Каждый боится смерти, но не каждый боится быть мертвым. Рональд Нокс».
Я даже улыбнулся, представив себе, что в нашем захолустье продавливал шконку автор детективов Рональд Нокс. Автор граффити, видимо, был образованным человеком, коль цитировал Нокса, а может быть, просто увековечил афоризм из затертого сборника. В любом случае, граффити было, что называется, в точку, по крайней мере, для меня. Ниже следовала более прозаическая надпись:
«Мусора – пидора».
Ловкое оперирование ударением, подумал я, оглядывая остальное творчество заключенных. Стены были исписаны различными именами, словно страницы некой архивной книги. Буквы плыли перед глазами, я устало закрыл глаза и задремал.
*
Разбудило меня ритмичное постукивание по железной решетке. Я открыл глаза и увидел, с противоположенной стороны ряда прутьев своего ненавистного знакомого Адамсона.
– Сижу за решеткой в темнице сырой, вскормленный в неволе орел молодой, – проговорил на распев Ника Адамсон, корча гримасы. Он рассмеялся мерзким скрипучим смехом.
– Не марай своим грязным ртом неплохие стихи, – сказал я.
– Куда же дальше пачкать эти строки, если отморозки, сидящие здесь малюют их на грязных вонючих стенах, используя при этом далеко не классические краски, – сказал гость и указал рукой на стену за мной. Я обернулся. Там действительно красовался отрывок стихотворения, процитированного Никой Адамсоном.
Я промолчал.
– Нравятся апартаменты? – заботливо справился Ника Адамсон, – а я ведь хотел с тобой по-хорошему. Какого черта ты привел с собой этого чокнутого попа? Поступи ты по-другому, твой драгоценный друг был бы жив, вот что я имею в виду. Знаешь, такой термин есть в шахматах, называется «гарде». Это когда нападают на ферзя. Наше гарде удалось – мы убрали твою сильнейшую фигуру с поля. А заодно ты лишился и туры, случайно, кстати.
– Знаю я, что такое «гарде». Значит, вы не убивали Марка? – спросил я, чтобы удостовериться.
– Нет! Ты, что читать разучился? – мужчина изогнул правую бровь, – было написано чёрным по белому: в аналогичном эквиваленте. Святоша сам себя вздернул, вот что я имею в виду. Наверное, испугался, того, что мы сможем с ним сделать. Трусом он оказался. Надо сказать, я вовсе не удивлен, мой юный друг. Так оно и бывает обычно.
– Иди-ка ты на хуй, – буркнул я, – не тебе судить священника.
– Я-то уйду, – сказал Ника Адамсон, – только поможет ли это тебе. Любой может на три буквы отправить, вот что я имею в виду. Я могу простить твою дерзость, списать на нервный срыв, например. По потерям мы квиты. В любом случае Климента нам уже не вернуть, как и твоего друга. Я готов пойти тебе навстречу. Так что, моё предложение о сотрудничестве всё ещё в силе.
Я встал со шконки и подошел к решетке. Глядя в глаза Нике Адамсону, я поманил его к себе. Когда он подошел ближе, я наклонился в его сторону, делая вид, что хочу прошептать ему что-то на ухо. На лице моего собеседника заиграла победоносная улыбка. Когда Ника Адамсон приготовился выслушать меня, я схватил его за грудки и с силой ударил эту сволочь лицом о прутья решетки. Я услышал треск ломающегося носа и негодующий, полный злобы вопль. На моё лицо брызнула кровь. Стукнув для верности ещё пару раз, я отшвырнул оппонента в сторону. Ника Адамсон отлетел на противоположенную решетку. Из его носа на белую рубашку текла кровь. Мужчина посмотрел на расплывающееся красное пятно на груди и неожиданно улыбнулся.
– Если тебе от этого легче, – сказал Ника Адамсон, приглаживая растрёпанные волосы, – то это нормальная цена.
С этими словами он удалился.