Они прошли в его гостиную – это была большая комната в два окна с огромным пестрым ковром посредине. В центре стоял небольшой деревянный круглый столик, весь заваленный книгами, бумагами и газетами, рядом с ним – того же дерева резной стул, на спинке которого аккуратно была развешена белая, как снег рубашка. У стены – темный велюровый диван и два таких же кресла. Над ними в золоченой раме висела картина под Левитана – убывающая луна в синих сумерках над рекой. На противоположной стороне в пол стены чернело чрево камина, обрамленное миниатюрными белыми колоннами. Тут же лежало несколько вязанок дров, от чего в комнате, как в бане, сильно пахло душистым деревом. Обозревая все это великолепие, Агне потянулась разуваться.
– Брось, Агне, проходи, садись.
– Как хорошо у тебя!, – воскликнула она, усаживаясь в низкое кресло, – Это твоя квартира? Твоя собственная? А сколько здесь еще комнат?
Намеренно производя впечатление активных сборов, Варнас небрежно отвечал:
– Да, моя. Комнат не много тут, четыре.
– Ты один здесь живешь?
– Один.
– И нет никого у тебя? Ты все так же считаешь, что семья – это плохо?
Ему стоило огромных усилий не выставить ее сейчас же.
– Много дел. Пока на все это нет времени. Так ты зачем в Москве? Как ты меня нашла здесь?
– Как же, ведь ты писал как-то давно адрес. Вильгельм, хоть минуту, не бегай, присядь, давай поговорим немного.
Он нехотя присел на край стола и посмотрел на нее долгим усталым взглядом.
– Что ж, давай говорить.
– Почему ты не пишешь и не приезжаешь?
Вильгельм развел руками:
– А разве нужно?
– Мать очень любит тебя, - начала она нерешительно, - молится за тебя каждый день, плачет…
– Перестань, о чем эти разговоры?
Агне сверкнула глазами и лицо ее стало похоже на мордочку дикого зверька:
– Ты стал злой! Это все твоя служба и твое окружение. И чего только про вас не говорят.
– Хорошо, пусть будет по-твоему. Я стал злой. Тебе нужны деньги?
– Я к тебе не за деньгами приехала! Зачем ты хочешь от меня откупиться? Я пришла поговорить, рассказать новости. Я вот на телеграфе работаю сейчас, и мы с Костей хотим стать мужем и женой.
– Поздравляю, – уныло произнес Варнас, закуривая.
– Ты приедешь домой?
– Нет, не планирую.
– С тех пор она уже немного успокоилась, ты можешь приехать.
С тех самых пор прошло уже больше двух лет. Хотя он не жил дома лет с пятнадцати, окончательный разрыв с матерью был лишь вопросом времени. Усугубилось все в 1915 году, когда его старший брат Владимир погиб на фронте. Мать обезумела – не стало ее любимого ребенка, и она винила в его смерти всех без разбора. А тут еще этот Вильгельм – бездельник и фантазер! Недаром же она была против давать ему это проклятое имя. Худой мир держался еще несколько лет, в течение которых она продолжала упрекать его во всем. Он приходил домой все реже, передавая деньги через порог. Во время одного из таких беглых визитов Агне попросила его пройти в комнату и поздороваться с матерью, которая оказалась больна и не могла подняться с кровати. Раздраженная против сына больше прежнего, она вместо приветствия прямо спросила его, действительно ли Чека арестовывает и расстреливает священнослужителей, и с живостью рассказала трагическую историю отца Тихона, которую услышала недавно где-то на улице. Не дождавшись даже ответа, она, между прочим, обвинила Вильгельма в неуважении к памяти отца, в неуважении к ней и к сестре и даже косвенно, но вполне понятно выразила мысль, что «вот лучше бы Владимир остался жив, а ты сгинул бы где-то в безымянной могиле». Без того разбитый известием о переезде в Москву, Вильгельм, не произнеся ни единого слова, подошел к красному углу, схватил старинную фамильную икону матери и швырнул ее в печь, которая топилась тут же, в комнате. Агне, пораженная увиденным, замерла на месте, а мать, с трудом выбравшись из-под одеял, жалко тряся седой головой, с ужасным воплем бросилась вслед за сыном, который уже с силой хлопнул дверью. За собой Вильгельм слышал этот ужасный крик, проклятья и фразу «ты не сын мне больше». И теперь, когда Агне повзрослела, он прямо видел перед собой мать – ее тяжелый, полный упрека взгляд, глубокую складку между бровями и две длинные пряди волос, свисающие со лба. На секунду ему даже стало жутко.
– Нет, Агне, я не приеду, – сказал он решительно, поднимаясь, – а теперь, прошу меня извинить, мне надо идти. Тебе, может быть, помочь с обратной дорогой?
– Но, я могу… Нет, у меня есть билет. Я приехала…
– Прекрасно! Я провожу тебя.
Подхватив сестру под руку, Вильгельм потащил ее в коридор. Он чувствовал, как она упирается, но его раздражение уже дошло до того предела, что он готов был вышвырнуть ее силой. Перед дверью он сунул ей в карман несколько розовых вавилонок, распрощался и, не дождавшись ответа, захлопнул дверь.
***
